Чтение онлайн

Он добродушно рассмеялся, остановившись перед дверью в гостиную.

Как вы понимаете, Жоржа совершенно не занимали все эти сетования.

Он поблагодарил слугу и взялся за дверную ручку.

«Я отдал бы год жизни, чтобы избежать этого свидания, – думал он. – Сам себя не могу понять: прежде мне казалось, что я мало люблю ее, а теперь лишь она царит в моем сердце… Брошусь к ее ногам, буду унижаться, умолять. Вчера вечером она сказала: „Как бы я хотела любить Альберта!..“ И я не имею права сердиться, если она дурно отзовется о матушке».

Он толкнул дверь и вошел с тем отчаянным видом, с каким бросаются в ледяную воду.

Девушка с радостным вскриком вспорхнула с кресла.

Она спешила ему навстречу, раскрыв объятия, с улыбкой столь же солнечной, как утренний свет, что заставлял сиять ее чудесные вьющиеся волосы.

Но это была вовсе не Клотильда.

– Лиретта! – пробормотал Жорж, изумленно отступая.

Ей очень шло изящное платье из черной тафты.

Невозможно передать словами, как она была хороша.

Воистину: принцессами рождаются, и эта сиротка, претерпевшая столько бед и лишений, жившая в детстве и юности как маленькая мещаночка, преобразилась от одного прикосновения шелка, которого никогда в жизни не носила, но для которого была создана.

Жорж смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

Нет, она не превратилась в светскую даму, наша милая Лиретта, не сделалась она и пансионеркой, ее жесты не стали заученными, и у нее не прибавилось ни воспитания, ни знания приличий и светских условностей, но было в ней то, что именуется словом, которое теперь вызывает улыбку, потому что госпожа Жибу характеризует им свой чай (тот, что с корицей и горчицей), в ней было то благородное качество, которое теперь так печально обесславлено, качество, которое именуется изысканностью, и оно окружало ее будто ореолом.

Как горделива была ее нежность и как привлекательна застенчивость! Невинность взгляда ничуть не мешала утонченности, а простодушие – острому уму.

Все ее движения отличались прирожденным изяществом.

Золотом отливали ее тяжелые темные кудри, а синие глаза напоминали о девственном покое озер. Лепестки нежных, приоткрытых в улыбке губ позволяли любоваться белоснежным жемчугом зубов и обещали сладость поцелуев.

Я сказал уже, что девушка сама побежала навстречу Жоржу, ибо исполнилась мужества и уверенности в себе с тех пор, как узнала, что она – наследница дома де Клар, но внезапно замерла, охваченная сильнейшим смятением.

Жорж, наш несравненный рыцарь, увидев ее победительную красоту, мужественно встал на защиту своего бедного сердца, хотя и знал, что любит, ее, любит до безумия. Страсть подхватила его, как неодолимый прилив, подхватила и понесла.

Они стояли друг напротив друга, недвижные и немые.

Наконец Жорж прервал молчание, сказав звенящим от слез голосом:

– Я ищу Клотильду, мою невесту.

Не улыбайтесь! Слова его были полны рыцарского величия. И как истинный рыцарь он ждал тех копий, что вот-вот вонзятся ему в грудь.

Лиретта ответила ему, и голос ее прозвучал чарующей музыкой, проникавшей в самое сердце:

– Это я, я настоящая Клотильда, и я принадлежу Клеману. Вы отдали мне свой хлеб, когда я сидела у могилы моего отца, и с этого дня мы – жених и невеста.

Слезы катились у них из глаз.

Я прекрасно знаю, что любовные сцены совсем иные, но рассказываю так, как было. В этих юных и невинных душах было ничуть не меньше пыла, страсти и смятения, чем в каком бы то ни было любовном романе.

Но происходившее вовсе не было сценой из романа, ибо все сцены – лишь бледный список с живой картины.

Жорж боролся с собой изо всех сил, он не желал, не имел права быть счастливым.

Он сказал так, как будто юная Лиретта могла понять смысл его слов:

– Я должен отступиться от Клотильды ради моего брата Альберта, но Клотильде я пообещал свою любовь, и никогда я не воспользуюсь его несчастьем. Я буду жить и умру в одиночестве, клянусь!

И все же Лиретта поняла его и сквозь слезы просияла улыбкой:

– Если вы отказываетесь от меня, то и я стану жить и умру в одиночестве, ибо для меня на этой земле существуете только вы. Я живу вами и умру ради вас.

Он слушал ее с невыразимым трепетом. Он слушал волшебную песнь любви из древних сказаний. Пути к отступлению были отрезаны. А Лиретта тем временем продолжала:

– Я тоже люблю ее. Когда она была богаче и знатнее меня, она была ко мне добра, и я хочу стать ей сестрой. Если она обречена на страдание, то почему мы с вами не можем попытаться утешить ее?

Жорж позволил усадить себя на диван. Голова у него кружилась.

Лиретта устроилась на скамеечке у его ног.

Они молча ловили взгляды друг друга.

Жорж никак не решался заговорить, и Лиретта начала первая:

– В тот день я будто родилась заново. Мне кажется, что он вместил все мое прошлое. Я была маленькой, но любила вас точно так же, как люблю сейчас и как буду любить всегда. Когда нас разлучили, мое сердце осталось с вами. И я стала искать вас. Жить для меня значило думать о вас.

– Я, – бормотал Жорж, – не вправе любить тебя! Это ужасно – стать настолько счастливым. Подумай сама: если я собираюсь сказать Клотильде: «Ты обречена!» – я должен хотя бы прибавить: «И я обречен тоже!»

– Я – Клотильда, – повторила Лиретта. И прибавила:

– Я люблю вас.

И, не давая ему ответить, продолжала:

– Наша детская встреча очень важна для меня, она – точно песня, бесконечная и сладостная. Накормив меня тогда на кладбище, вы спасли мне жизнь, стали моим благодетелем. Я переставала дрожать от холода и страха, когда вы были со мной рядом. Но из-за вас я позабыла свою молитву…

– Да, правда, молитва, – прошептал Жорж, – но какое она теперь имеет значение?

– Забыла потому, что не хотела больше говорить с Господом по-латыни, ибо мне нужно было рассказать ему обо всем, что меня волновало. Когда я убежала от Жафрэ, я надеялась найти вас на кладбище. Я искала вас очень долго и горько-горько плакала. Вечером в балагане подобравшего меня циркача я, сложив ладони, молила: «Господи! Пошли мне Клемана! Пусть он будет здоров и радостен. Избавь его от всякого зла, Господи! Сделай так, чтобы я нашла его и отдала ему свой хлеб… и свою душу!»

Ее слова казались ему чарующей музыкой. Он кивал, ему было покойно, уютно…

Он не мог оторвать от Лиретты глаз – так прекрасна она была.

Лиретта торжествовала, но тихо, сдержанно, и слезы ее были сверкающими бриллиантами, что затмевали жемчуга улыбки.

– Разве Бог не исполняет детских молитв? Вы полюбите меня, Жорж. Вы отдадите мне свое сердце, как когда-то отдали хлеб. Я буду ждать… я жду. Боже мой! Да ты же любишь меня!

Сколько радости было в ее восклицании!

Жорж склонился к ней, он был не в силах противиться чудодейственному зову. Нет, Лиретта не искала поцелуя, и все же… губы их соприкоснулись, и они замерли в полувздохе счастья.