Чтение онлайн

Он сказал, что хотел бы фунт яблок.

– Сорта «боскоп»? – уточнила она.

Солдат кивнул. Мария кладёт на весы три яблока и весовой камень, потом протягивает ему эти яблоки. Солдат суёт их в карман и достаёт из своей мошны монету. Она протягивает ему свою раскрытую ладонь, он протягивает ей монету. Но в последний момент зажимает монету между пальцами и кладёт ей на ладонь свою зажатую горсть. Она крепко стискивает её. Лишь на одну секунду они оба замирают в этом первом своём касании после восьми лет, потом он разжимает горсть, и монета скользит ей в ладонь.

– Большое спасибо, – говорит Мария.

Солдат подносит кончики пальцев правой руки к полям своей треуголки и уходит. Все крестьяне, которые были свидетелями этой сцены на рыночной площади, и все горожане глазеют ему вслед.

Когда вечером справный крестьянин Магнин сидит на скамье под шпалерой грушевых деревьев и выкуривает на тёплом ветру свою трубку по случаю окончания трудового дня, по деревенской улице ковыляет племянница приходского священника. Ах чёрт, думает крестьянин с досадой, чего опять надо этой выцветшей черносливине.

– Здравствуй, Матильда, – бормочет он половиной рта, не выпуская из зубов трубку. – Ты к Марии?

– Я из-за орехов в Пасторском лесочке, – выдыхает Матильда. – Они уже опять поспели.

Крестьянин даже растерялся. Не думал он, что этот сморщенный комок пыли когда-нибудь наберётся наглости в его присутствии и на его подворье заикаться про орехи в Пасторском лесочке. Это такое бесстыдство, что даже кажется невинным. Ну что ж, думает крестьянин, дело ведь уже давно минувших дней.

– Да ради бога, – говорит он. – Мария в курятнике. Иди к ней.

Итак, две стареющие девицы отправляются к Пасторскому лесочку, в точности так, как и тогда, только на сей раз на просёлочной дороге их ждёт не босоногий пастух, а красивый солдат с блестящими пуговицами на мундире и в треуголке. Правая его ладонь лежит на рукояти сабли, а левой он сжимает округлую ручку дверцы экипажа. В экипаж впряжены две лошади, которые, прижав уши, ждут сигнала кучера. Кучер сидит на облучке и скучающе разглядывает горизонт.

Солдат помогает Марии и Матильде подняться, кучер дёргает за вожжи, прищёлкивает языком, и экипаж едет к местной харчевне. Всё ещё по-летнему тепло, в пивном саду под каштанами полно народу. Мария находит свободный стол, Якоб заказывает сперва вина, потом грудинку, сыр и хлеб. Они едят и пьют, смеются и разговаривают о чём-то или о ком-то, что им совершенно безразлично. Мария сообщает о новейших достижениях воздухоплавания, аэростаты с подогревом уже вышли из моды, а вот надутые лёгким газом куда эффективнее и надёжнее. Якоб рассказывает о кашалотах, которые проплывали мимо побережья Нормандии. Матильда выдаёт трюк, при помощи которого её дядя в страстную пятницу заставляет кровоточить раны Христа.

Когда темнеет, хозяин выставляет фонари. Где-то на заднем плане плещется источник, в хлеву вздыхают во сне животные. Позднее тёплый ветер внезапно стих, и с северо-востока потянуло прохладным бризом; не прошло и часа, как в Грюйэр уже вступила зима. Все остальные гости уже разошлись по домам, пора было уходить. Мария, Матильда и Якоб поднялись и направились к экипажу. В воздухе уже повис запах снега. Хозяин харчевни уносил стулья в сарай. До весны уже некому будет сидеть под каштанами.

Экипаж подвозит Матильду к дому кюре, потом подъезжает к подворью крестьянина Магнина. Колёса звучно скрипят в тишине ночи. Перед горящим у входной двери фонарём пляшут первые снежинки. Лошади фыркают. Первым выходит Якоб, потом Мария. Якоб что-то тихо говорит кучеру и треплет коня по шее, Мария пересекает двор и останавливается у крыльца. Тут дверь распахивается, и наружу выскакивает крестьянин с голым пузом и красным от ярости черепом. Он кричит и негодует, его сыновьям и батракам приходится удерживать его за локти и за штаны.

Внизу у крыльца стоит Мария и, скрестив руки, смотрит вверх на отца. Якоб держится в сторонке, в полутьме и поглаживает лошадь, свет фонаря поблёскивает в его солдатской сабле. Кучер безучастно смотрит вперёд, в темноту ночи. Снег начинает идти по-настоящему.

Крестьянин пытается вырваться из рук своих сыновей и ринуться с крылечка к дочери, к тому же он кричит, чтоб ему немедленно дали кнут, пистолет и вилы. Какое-то время Мария слушает его и ждёт. Но когда становится ясно, что конца его крикам не будет, она делает нечто неожиданное: хлопает в ладоши. Два раза, хлоп-хлоп. Крестьянин ошалев смолкает. На такое ещё никто не отваживался – заставить его замолчать как собаку. Дочь и сама оторопела оттого, что это сработало. Давно бы надо было уже дойти до этого.

– Послушай меня, отец, – сказала Мария. – Я сейчас ухожу с Якобом в горы и останусь там на всю зиму. Я совершеннолетняя и могу сама решать и делать что хочу. О возможных последствиях мне всё известно, я все их терпеливо снесу. После Пасхи я вернусь, тогда посмотрим. А пока прощай.

Как только Мария разворачивается и в темноте садится в экипаж, крестьянин снова принимается орать и ругаться. Он грозится, что прекрасно знает дорогу вверх, к пастушьей хижине, и что он покажет этому Якобу и спровадит его на тот свет. Какое-то время Якоб слушает всё это, потом успокоительно поднимает руку. И это тоже срабатывает. Крестьянин, снова ошалев, опять смолкает.

– Не дури, хозяин, – тихо и миролюбиво говорит Якоб, – смирись. Мы с Марией сейчас уйдём, с этим тебе ничего не сделать. Времена изменились, успокойся на этом, и пусть всё идёт как идёт. И раз и навсегда, хозяин: не показывайся у меня в горах. Только сунешься – я пристрелю тебя, причём в пределах необходимой обороны, и я буду в своём праве. У меня есть новейшее французское длинноствольное ружьё, с расстояния в пятьсот шагов я без промаха попаду тебе между глаз.

Это была – с большим отрывом – самая длинная речь, какую Якобу приходилось держать когда-либо в жизни. Он ещё раз потрепал коня по шее, потом сел к Марии в экипаж и закрыл дверцу. Кучер прищёлкнул языком и дёрнул за поводья. Колёса оставили за собой на дороге тонкий след на нежном пушке снега, и этот след быстро припорошило. Снег шёл всю ночь, пока экипаж тащился наверх, к Яунскому перевалу. Снег продолжал идти и когда карета налегке возвращалась вниз в свете нового утра, и он продолжал идти и когда Мария с Якобом брели, утопая в нём по колено, к своей пастушьей хижине. Прошло восемь лет с тех пор, как они были здесь в последний раз. Якоб тащил на спине тяжёлую «козу» с запасом продовольствия.

Входную дверь уже завалило снегом, Якобу пришлось её откапывать. Они вошли внутрь и не выходили оттуда пять дней и пять ночей. Все эти дни и ночи шёл снег, хижина вся потонула в снегу. Из трубы иногда поднимался дымок, в окошке от случая к случаю мерцал беспокойный огонёк коптящей сальной свечи. Серны наблюдали за хижиной с безопасного расстояния на высоте скал, и поскольку ни один человек подолгу оттуда не показывался, они осторожно спускались ниже, на альпийские луга, чтобы добывать там из-под снега траву и мох.

Дули злые северные ветры, нагоняя снегов и выравнивая ландшафт. В низинах заносило белым покровом дороги, русла ручьёв и земные впадины, в горах наполнялись снегом расщелины; уже на второй день все перевалы, горные тропы и лесные дорожки были непроходимы. Кто в эту пору был в горах, надолго застревал там, а кто собирался наверх, тому приходилось терпеливо ждать до весны.

Ранним утром шестого дня снег внезапно перестал идти. Тучи разошлись и постепенно растаяли, в полдень с зимнего стального неба светило солнце. Тут на щипце пастушьей хижины со скрипом открылся люк, так что все горные галки вспорхнули с конька крыши, и оттуда вылез Якоб и упал в мягкий снег. Он откопал входную дверь и освободил окно, после чего снова скрылся внутри. И потом у серн было ещё три дня дополнительного времени привольно пастись на альпийском лугу.

Всю зиму Мария и Якоб оставались в горах. В погожие дни они катались на санках или охотились на серн, кипятили своё бельё на огне под открытым небом и вывешивали его сушиться на солнце. В бураны и снегопад не выходили из хижины, иной раз дня по четыре. На новогодний день святого Сильвестра они построили тепловой аэростат и в полночь запустили его, а потом и дни стали уже длиннее. Постепенно таял снег, на крутых местах после полудня с грохотом сходили лавины. Горные тропы и перевалы ещё долго оставались непроходимыми, но на склонах, освещённых солнцем, уже пробивалась трава.