Чтение онлайн

Более того, один из членов королевской семьи тоже предупреждал принцессу: «Будь осторожной даже в собственном доме, потому что „они" все время тебя слушают». (Перед судом в 2002 году я узнал через моих адвокатов, что все время, пока шло следствие, все мои телефонные разговоры прослушивались и из-за меня прослушивали более двадцати телефонов моих знакомых.)

Однако я на основании собственного опыта могу посоветовать всем, кто окажется в таком же положении, как принцесса, не искать «жучки». После того как своими силами нам ничего найти не удалось, она позвонила тому самому другу, бывшему работнику спецслужб. И в выходные он инкогнито пришел во дворец. Он обыскал все ее апартаменты в поисках подслушивающих устройств. Проверил все комнаты. И ничего не нашел. Но пока он все обыскивал, а мы с принцессой убеждались, что там ничего нет, он рассказывал нам о современных методах слежки. Принцесса была потрясена, когда узнала, что подслушивать не обязательно при помощи «жучков». Современные методы подслушивания позволяют вести слежку из фургона, припаркованного неподалеку, из которого подается сигнал так, чтобы, отразившись от зеркал, вернуться в фургон. Узнав об этом, принцесса сняла круглое зеркало, висевшее над мраморным камином в гостиной — как раз напротив окна. Она не была сумасшедшей. Она делала то, что ей посоветовал профессионал.

Последние два года жизни принцессу стала особенно беспокоить эта постоянная слежка. Принцесса чувствовала, что со времен развода в 1992 году она стала сильнее и была готова покорить мир своей благотворительной деятельностью. Права она была или нет, но она считала, что, чем больше проявляется ее сила, тем более «неудобной» она становится для многих. В некотором смысле будущее доказало, что она была права, когда в результате ее работы в Анголе в 1997 году ее обвинили в том, что от ее деятельности больше вреда, чем пользы. Она чувствовала, что система не ценит ее работу, потому что до тех пор, пока она не сойдет со сцены, принц Чарльз не сможет делать то, что хочет. «Я стала сильной, а им не нравится, что я способна приносить пользу людям, обходясь без чьей-либо поддержки», — говорила она.

Как-то в октябре 1996 года, когда у принцессы был очередной приступ подозрительности, она вызвала меня из буфетной и встретила на лестнице. Она рассказала мне о своем беспокойстве, я утешил ее, она задала еще один вопрос, и мы уселись на ступеньках — стало ясно, что разговор будет длинным. Она считала, что «свора противников Дианы», как она выразилась, готовила попытку унизить ее в глазах народа. Мы говорили о том, что Тигги Легге-Бурк все набирает вес. Мы говорили о Камилле Паркер Боулз, любит ли ее принц Чарльз по-настоящему. И конечно, принцесса снова стала жаловаться, что ее никто не ценит. Но больше всего ее страшило будущее. Она сказала, что ее пугают попытки сторонников принца Чарльза ее «уничтожить». У принцессы было плохое настроение и ей нужно было выговориться. Мы прошли в гостиную, где она села записывать свои путаные мысли. Не раз она убеждалась: если изложить свои страхи и опасения на бумаге, станет легче в них разобраться.

Я сидел на диване и смотрел, как принцесса яростно пишет.

— Я поставлю здесь дату. Я хочу, чтобы ты сохранил это… на всякий случай.

В тот день у нее была и еще одна причина записать свои мысли и отдать их мне на хранение. Обоснованно или нет, она боялась за свою безопасность. Она записала свои мысли, но не стала говорить мне, почему именно в тот день ей это было так важно. Думаю, она боялась, что будет выглядеть глупо, если выскажет это вслух. Поэтому, ничего не говоря, она записала то, что думала. В некотором роде таким образом она хотела «подстраховаться».

Когда она закончила, то вложила листок в конверт, запечатала его, надписала «Полу» и отдала мне. Я прочитал письмо дома на следующий день. Помню, что никаких особенных чувств оно у меня не вызвало. Не первый и не последний раз она рассказывала мне — устно или на бумаге — о такого рода опасениях. Но когда она умерла, мне вспомнилось это письмо. Теперь оно воспринималось совсем по-другому. Вот что она написала за десять месяцев до того, как погибла в Париже в автокатастрофе.

Октябрь. Я сижу у себя за столом. Мне хочется, чтобы кто-нибудь обнял меня и вдохнул в меня силы, чтобы сказал — будь сильной. Сейчас я чувствую, что моя жизнь в опасности. Думаю, [принцесса указала, в ком именно она видит угрозу] хочет подстроить автокатастрофу — сделать что-то с тормозами моей машины, чтобы принц Чарльз смог снова жениться.

Вот уже пятнадцать лет система пытается меня доканать, оказывает психологическое давление. Но я не чувствую злости, во мне нет ненависти. Я устала бороться, но я никогда не сдамся. Я сильная и, может быть, именно это не нравится моим врагам.

Спасибо тебе, Чарльз, за то, что заставил меня столько страдать, потому что благодаря твоей жестокости я получила хороший урок. Я быстро пришла в себя, но никто не знает, сколько я пролила слез. Я чуть не умерла от той боли, которую ты мне причинил, но внутри я сильная, и меня так просто не сломаешь. К тому же многие помогали мне в трудное время. Разве это не счастье, что у меня были те, кто старался укрыть меня от бед?..

Это письмо стало частью наследия принцессы, которое осталось у меня после ее смерти. Я ломал голову, что с ним делать. Представьте только, что такое письмо пишет вам тот, кого вы любите, а потом, меньше чем через год, погибает в автокатастрофе. Вы пытаетесь осмыслить все это, и объяснения приходят в голову самые разные: от простых — вроде того, что это просто совпадение, — до самых фантастических. Я надеялся, что все прояснится, когда проведут расследование о смерти принцессы — с детальным осмотром места катастрофы, с выяснением в суде событий 31 августа 1997 года. Но по какой-то необъяснимой причине в столь исключительно важном случае следствие не было назначено. Если бы разбился любой другой человек, без следствия не обошлось бы, но тут почему-то решили, что оно не нужно.

В конце лета 2003 года объявили о том, что начинается расследование обстоятельств смерти Доди Аль-Файеда. Но будет ли при этом расследоваться и смерть принцессы или нет, было неясно. Как бы там ни было, но именно отсутствие расследования обстоятельств смерти принцессы а также попытка Скотленд-Ярда опорочить меня в глазах общества, в результате которой я был отдан под суд в 2002 году, побудили меня предать огласке это письмо принцессы. Согласен, что это письмо ничего не проясняет, а только ставит новые вопросы. Но если эти вопросы приведут к тщательному расследованию смерти принцессы, это будет уже благо. Видимо, кому-то выгодно, чтобы расследование не проводилось. Тем больше причин его провести.

СТУК В ДВЕРЬ

Принцесса была рада, что я стою «у штурвала ее корабля», но теперь, когда она умерла, те, кому поручили увековечивать ее память, мечтали выбросить меня за борт. Моя жизнь с 1997 по 2002 год доказала, что немногие понимали, какие отношения связывали меня с моей хозяйкой. Стало ясно, насколько неправильно все понимают эти отношения и насколько опасным может быть людское невежество.

Вся беда в том, что, когда ты входишь в чей-то закрытый, личный мир, люди со стороны не могут понять, насколько это важно. А если нарушаются обычные правила поведения, и люди не могут понять, что за этим стоит, — выдвигают самые дикие предположения. Я был дворецким, который выполнял свой долг, — ни больше ни меньше. Но в глазах многих я был дворецким, который слишком много о себе возомнил и «зарвался».

Вскоре после того как в феврале 1998 года меня назначили заниматься сбором средств и организацией мероприятий в Мемориальном фонде принцессы Дианы, стало ясно, что многим хотелось бы поставить меня на место и затолкать обратно в буфетную, где, по их мнению, мне и место.

Из тихих и закрытых для посторонних коридоров дворца я вдруг попал в Миллбэнк-Тауэр на юго-западе Лондона. Я хотел показать себя в этой новой роли и использовать средства Фонда так, чтобы принцесса могла бы мной гордиться. Фонд получал чеки от самых разных спонсоров: 2 миллиона долларов от фирмы-производителя игрушек «Тай Бини Бейбиз», 26 тысяч фунтов от «Тауэр Рекордс», несколько сот фунтов от группы молодых фермеров, живущих недалеко от Хайгроува. Я проводил благотворительные мероприятия по всей Британии, например Национальные Олимпийские Игры для инвалидов в Бирмингеме. Я встречался с представителями Мемориального комитета на Даунинг-стрит. С комитетом никаких проблем не возникало. «Борьба за власть» началась в Фонде.

Я надеялся, что мне удастся вдохнуть дух принцессы в свое дело. Я хотел, чтобы деятельность Фонда отвечала желаниям принцессы. Ведь я прекрасно знал Диану, понимал ее образ мыслей, сопровождал ее во время благотворительных миссий, вместе с ней мечтал — и записывал мысли о будущих акциях, говорил о том, чего бы ей хотелось, чем она еще хотела бы заняться.

В один из вечеров в Кенсингтонском дворце, когда мы беседовали о ее будущем, она жаловалась мне, что все ее намерения понимают превратно.