Чтение онлайн

— Не наваливайся с голодухи, — тихо сказал рыжий. — Потихонечку жуй. Не бойся, у меня еще много.

— Ишь! — недовольно прожужжал сиплый.

— Калачика ему, бродяге какому-то! Я тебя просил, ты мне что сказал? Мол, старухе какой-то гостинец несешь. А тут первому встречному.

— Да твоя, говорю, какая забота?! — не выдержал этого нытья рыжий. — Первому, второму… Отвяжись! Иди своей дорогою.

— Ну и пойду, — обиделся, сиплый. — Нашелся тоже… доброхот!

Только потом не жалуйся, когда эта сволочь твои же карманы чистить будет. До Алексея звуки мира по-прежнему доходили словно издалека, однако хлеб уже делал свое дело: в голове определенно просветлело.

Алексей осознал, что сидит на земле, что медленно щиплет мякиш, едва удерживая себя от того, чтобы не запихнуть в рот весь кусок. Понимал он также, что рыжий спаситель обнимает его за плечи, поддерживая, чтоб не заваливался, и, заглядывая сбоку в лицо, тихо бормочет что-то невнятное.

Алексей вслушался.

— Нет, ну до чего похож, гад! — шептал рыжий, помаргивая небольшими карими глазками.

— Прям как вылитый! Слышь-ка, ты! Тебя не Лёхою кличут, а?

Алексей кивнул, вяло жуя.

— Это ж надо! — изумился рыжий. — Даже имя точь-в-точь такое! А родом ты откуда, а, Лёха? В Питер, говорю, откуда прибрел?

— Из Риги, — слабо выдохнул Алексей между глотками, и лицо рыжего враз поскучнело.

— Откуда?! Чухонец, что ль? Эва! И чего я тут с тобой вожусь, спрашивается? — Вгляделся внимательнее: — Да нет, вроде наш, природный русак, не чухна. Родом ты откуда, а, братка?

Никто, никто на всем белом свете, кроме Прошки, не называл его браткою. Но ведь этот рыжий не может быть Прошкою! Тот был худенький парнишка на две головы ниже Алексея, а этот вон — в плечах косая сажень, морда щекастая, голос уверенный, взор смышленый.

Впрочем, Прошка и в прежние времена отличался смекалкою. А вдруг?..

Вгляделся пристальнее в растерянные карие глаза нового знакомца. Чудес на свете не бывает. Или бывают всё-таки?

— Родом я с Нижегородчины, деревня Васильки. Бывал, может? — решился сказать — и чуть не подавился, с такой силою схватил рыжий его за плечи, так рьяно начал вдруг трясти, выкрикивая:

— Лёха! Братка! Барин дорогой! Да неужели, неужели ты?!

— Прошка? — недоверчиво промямлил Алексей.

— Ты как здесь? Откуда?

— Да я в Питере уже другой год живу, — бормотал Прошка, размазывая по круглым конопатым щекам слезинки.

— Ох, пронял ты меня, ох, до сердца-печени пронял! Сам-то откуда?!

Почему такой ледащий? Я ведь тебя за бродягу поначалу принял!

Алексей только хмыкнул, отщипывая от чудодейственного калача еще кусочек.

— Да я теперь таков и есть.

— Лёха! — Прошкино лицо словно бы враз осунулось.

— Что, случилось? Отчего ты такой? Что в Васильках? Неужто погорели? А может, старый барин имение, храни и помилуй, в карты спустил, как меня некогда? А? Говори, не молчи, не рви душу!

— Что тебе сказать? — Алексей медленно жевал.

— Отец мой помер, Василькам теперь я хозяин, они стоят, как стояли. А в Питере я, брат Прошка, известен нынче как беглый тать и душегуб.

Ищут меня, конечно, чтоб заковать в железы, однако вот что я тебе скажу: обвинение сие — ложное. А руки мои пусть и в крови, но не в той, в коей меня винят. Понял? Прошка громко сглотнул и сдавленно выговорил:

— На дуэли небось? Ну, так ведь между вами, господами, оно — дело обрядное. Вроде за это не сильно карают?

— И на дуэли одного прикончил, — с видом заправского протыкальщика чужих внутренностей отозвался Алексей, сам не понимая, отчего ему хочется показаться в Прошкиных глазах хуже, чем на самом деле.

Хотя — куда уж хуже-то?

— Только, братка дорогой, ищут меня за другого человека…

— Он кто?

— Дядюшка мой, Петр Александрович Талызин. Помнишь небось, тетка про кузена своего питерского всякие байки рассказывала? Так вот, значит…

Он ждал, что Прошка начнет выспрашивать, за что-де прикончил дядюшку, но рыжий молчал. Алексей посмотрел в неподвижные Прошкины глаза и ужаснулся: что наделал?! Зачем выболтал свою тайну?

Что будет делать, если парень сейчас вдруг встанет, коленки отряхнет — да уберется восвояси, подальше от записного убийцы? Или, пуще того, гаркнет-свистнет полицейского… Братка он, может, и братка, да кому охота с законом связываться!

— Ты поел? — будничным тоном спросил Прошка.

— Тогда вставай, чего тут сидеть. Пошли.

— Куда? — усмехнулся Алексей, поднимаясь с таким усилием, словно за это малое время умудрился врасти в землю.

— На кудыкину гору! — огрызнулся Прошка.

— К бабке одной пойдем, на Васильевский. Может, потом что-нибудь еще придумаю, а пока — пока не вижу я лучше места, куда можно спрятать беглого татя, вора, душегуба… ну и кем ты еще теперь называешься, братка?

— Господа, вам известно, что мы высоко ставим нашу российскую православную веру. Мы говеем все четыре поста, содержимые нашей церковью, исповедуясь и приобщаясь.

Однако это не мешает нам полагать, что именно латинская, католическая Церковь является самым твердым оплотом против таких злоупотреблений ума, какие привели к свержению правящей династии во Франции и распространению вольнодумства в Европе.

Мы настаиваем, чтобы католикам были даны в России большие преимущества. Требую умножить число латинских епархий, папскому нунцию предоставлено новое помещение в Петербурге, уступить ордену траппистов несколько новых монастырей.

Для капитула Мальтийского ордена отдать дом на Садовой, бывший графа Воронцова, а для погребения рыцарей отвести кладбище при Каменноостровской церкви.

Кавалер ордена должен прямо приниматься в русскую службу с чином офицерским или прапорщика, даже если до этого он не имел никакого чина.

Безусловно, всякий рыцарь Мальтийского ордена должен знать, что он найдет убежище в России в любой тяжкий час своей жизни. Кроме того, мы приняли твердое решение согласиться принять на себя звание великого магистра этого ордена.

Это означает, что мальтийский крест стал вровень с двуглавым орлом Российской империи в гербе его, а к нашему императорскому титулу повелеваю прибавлять слова: “и великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского”.

Да будет так!

…Утром 29 ноября 1798 года на всем протяжении от “замка мальтийских рыцарей” — бывшего дома Воронцова, выстроенного некогда Растрелли в стиле барокко, — в две шеренги стояли гвардейские полки. Вдоль шеренги следовала вереница придворных карет в сопровождении взвода кавалергардов.