Чтение онлайн

Рассказывал Лаэтан и о Чумном граде — городе, о котором читала и его будущая жена. Он стоял севернее Альгарды и был покинут людьми два столетия назад, когда на него опустился Серый мрак. Те, кто успел, бежали в Альгарду и другие города Кантамбрии, а кто не смог, остался умирать, и теперь их истлевшими костями были устланы все улицы этого проклятого города. Говорят, спустя неделю после того, как город покинули люди, в дерево, что росло в центре городской площади, ударила молния, и пламя от него разнеслось ветром по крышам домов. Город выгорел полностью, а что не сгорело, разрушило время. И теперь Чумной град медленно превращается в руины, и никто не возвращается туда, чтобы его возродить, потому что земля его пропитана чумой и усыпана пеплом.

А ещё он рассказывал о Хоакине, танцоре, который никогда не выходил за пределы стен Альгарды. Люди верили, что, когда он родился, его за ножки подержала сама богиня танца Версавья. Все звали его просто «он», и этого было достаточно, чтобы понять, о ком галдит восторженная толпа. «Он снова там, он снова танцует!» — и люди бросались на улицу, чтобы увидеть Хоакина. Он выступал на городской площади раз в неделю и собирал толпы зевак. Хоакин исполнял огненный кантамбрийский танец Эль Соль, и булыжники под его ногами раскалялись, когда он бил по ним железными набойками под магические звуки лютен и гитар. Этот человек был настолько же одарён богами, насколько расточителен и упрям.

— Зеваки дают тебе не меньше трёх пригоршней серебра и золота каждый раз, когда ты танцуешь, — изображал Лаэтан возмущённого отца, когда тот ругался с танцором. — У тебя нет ни драгоценностей, ни коней, ни дома, ни семьи. Почему у тебя вечно пустые карманы?

— Но у меня есть женщины! — отвечал за Хоакина Лаэтан. — Они мои драгоценные камни, мои лошади, мой дом, моя семья. Они заслуживают того, чтобы я тратил на них все свои деньги!.. — Юноша вдруг замолчал. — Ясна, а почему ты плачешь?

Слушая речи Лаэтана о родных землях, Ясна всё отчётливее осознавала, почему кантамбрийцы никогда не поймут ангенорцев и никогда не будут участвовать в тавромахии. Зачем им посылать своих детей на смерть, когда самым сложным испытанием в их жизни будет сквозь нежную дремоту дотянуться до согретых на солнце оливок во время отдыха на овитой виноградной лозой веранде? А самым сложным выбором является выбор, какое платье надеть к обеду: шёлковое или бархатное?

И она ловила себя на мысли, что хочет туда, хочет в свободную Альгарду, хочет услышать чарующее пение её ласковых птиц, хочет вкусить сочных южных фруктов и увидеть настоящее бурное море, хлопать танцующему Хоакину, хочет убежать из дома. Подальше от кровавой арены, как можно дальше от безжалостной альмандиновой короны, дальше от благих намерений отца, из-за которых она задыхалась.

В тот же день они с Лаэтаном бросали камни в Змеиную яму, как когда-то принцесса делала это с братом и старшей сестрой, и вслушивались в странное шипение глубоко на дне. В тот день Лаэтан обещал, что в следующий раз, когда приедет с семьей в Паденброг, на свадьбу, он привезёт Ясне в подарок самый красивый кантамбрийский жадеит в обрамлении изумрудов, и там, на краю бездонной пропасти, наследник южных земель обещал быть ей заботливым мужем и другом.

В его клятве ещё не звучало любви, лишь преданность, продиктованная долгом и понятием чести, но его слова пронизывала искренность и решительность юного мужчины, готового на всё ради девушки, которую ему теперь вверено защищать.

Наутро после праздника на подоконнике в комнате Данки зацвёл цветок, семена которого всего две недели назад ей дал дворцовый садовник, жалуясь, что ни одни из высаженных им у внутренних ворот Туренсворда цветов до сих пор не дал ни единого всхода.

Влахос уже ушёл на утренний обход, но подушка всё ещё пахла его мылом. Данка улыбнулась. Она любила этот аромат каждой своей клеточкой. Солнце ещё не выглянуло из-за гор, но шаги за дверью служили сигналом, что уже пора вставать.

Она поднялась и как есть, нагая, подошла к цветку. Ещё несколько дней назад она бы и не подумала ходить по комнате обнажённой, но Влахос приучил её не стесняться своего тела. Её кожа всё ещё хранила тепло его объятий.

Расцветший ирис источал дивный тонкий аромат. Чудо. Данка сладко потянулась и проверила повязку на ноге. Неглубокая ранка уже почти затянулась. Она сменила повязку и натянула рабочее платье. Пора готовить кирасу принцессы к параду.

Данка быстро позавтракала и побежала наверх, едва не налетев на казначея, бесшумно вынырнувшего из-за угла Красной галереи.

— Осторожнее, — возмутился бестактно выкинутый из глубоких размышлений мужчина.

— Прошу прощения, Хранитель, — извинилась Данка и, опустив глаза, поспешила исчезнуть с пути этого нелюдимого человека, как вдруг…

— Не так быстро, — остановил ее Монтонари.

— Да?

— Ты сделала то, что я просил?

— Разумеется.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Я так не думаю.

— Уверена?

— Уверена, — девушка бойко осадила подозрения казначея. — Их не найдут. А если найдут, то не заметят. Кузнецы неразборчивы и подмахивают в огонь всё, что лежит в том сундуке. Не беспокойтесь о них, лучше беспокойтесь о себе.

Аккуратные брови казначея сомкнулись на переносице.

— Не понял.

— Ещё одна подобная просьба, и я решу, что у вас действительно есть сердце.

С этими словами она быстро поднялась на носочки и чмокнула казначея в подбородок. Сальдо отпрянул от смеющейся нахалки, будто его ударили шпорой.

— Да какое право ты имеешь?.. — Но Данка уже юркнула за поворот.

Когда она вошла в покои Вечеры, принцесса уже не спала. Она сидела у зеркала и заплетала волосы в косу. Кушетка у стены, на которой спал Альвгред, была забросана покрывалом.

Для самой служанки оставалось загадкой, чем она заслужила расположение этой недоверчивой особы с именем звезды, если та доверяет ей секреты, о которых Данка предпочла бы не знать.

Вечера готовилась к церемонии кирасирской клятвы и не могла скрыть волнения, на которое у неё было две причины.

Первая заключалась в том, что Гнев оказался более несносным животным, чем она ожидала. Он был совершенно необуздан и лишь иногда проявлял задатки боевого быка. Триумф на тавромахии оказался миражем, не имеющим ничего общего с действительностью. За тот месяц, что прошёл с момента обряда, на Гнева уже несколько раз находило безумие, и он превращался в неуправляемый вихрь, который в слепой своей ярости нёсся, не разбирая пути. Раньше всё обходилось лишь его рьяными попытками выкинуть принцессу из специального кирасирского седла, чего Вечере удавалось избегать только благодаря сноровке и цепкой хватке. Теперь же с каждым днём его поведение становилось всё более непредсказуемым. Накануне бык дважды напал на Инто и даже выломал двери своего загона, будто ему шлея под хвост попала, а когда его удалось успокоить и вывести на плац, Гнев вырвался из рук Вечеры и протаранил выстроившихся на площадке кантамбрийцев. Никто чудом не погиб, но бык сильно ранил двоих, подцепив их на рога. Его удалось усмирить, лишь снова нацепив ему на глаза повязку.

— И что мне теперь прикажете с ним делать? — взорвалась гневом Вечера. — Гнев может вести себя, как боевой бык, только когда на его глазах тряпка! Что ему надо? Быть слепым? Как я поведу войско на битву на слепом быке?

Инто и Марций тщетно пытались её успокоить — Вечера их не слышала и разносила в щепки всё, что попадалось ей под руку.

Каждый раз, взбираясь Гневу на спину, она молила богов о благосклонности и просила их усмирить бурю в душе этого животного. Иногда это помогало, иногда нет.