Чтение онлайн

— Ах ты пень трухлявый! Да я тебя в порошок сотру!

Неизвестно, чем бы кончилась перепалка, но в прихожую выглянул Давыдов:

— Роман Станиславович? Чему обязан?

— Да вот, заехал. Наслышан о ваших удивительных опытах. Весь город о них только и говорит. Решил полюбопытствовать.

— Врачи, должно быть, жалуются?

— Не скрою, что и это есть, но я, ей-богу, не с проверкой или претензиями. Любопытство заело. Рассказывают, что вы просто чудеса творите! Человека насквозь прозреваете. Ваши маятники, зеркала и чудодейственные составы у всех на устах сегодня.

— Все это, Роман Станиславович, весьма преувеличено молвой. Не вам объяснять, как порой растут и множатся слухи. Да вы, проходите, проходите. Раз уж пришли, то, конечно, постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

Шершпинский прошел вслед за Давыдовым в просторную комнату, где по стенам висели зеркала и знаки зодиака. С потолка свисали странные приспособления в виде качающихся бронзовых булав и шаров.

— Искусственное золото не пробовали создать? — пошутил Шершпинский.

— В Сибири, слава богу, естественного хватает. Я пытаюсь иное золото добывать: человеческое здоровье.

— Я слышал я что и судьбу предсказываете?

— Вот это и есть преувеличение. Я предсказываю не судьбу, а предрасположенность человека к той или иной судьбе. Это можно предположить по свойствам его организма и характера.

— По форме носа и ушей?

— Ну, это было бы слишком примитивно. Но и на форму головы, рук, рта и носа, тоже обращается внимание. Главное же все-таки не в этом.

— В чем же?

Давыдов пригласил Шершпинского сесть в кресло, принес сигары. Они закурили. И Давыдов сказал, выпуская из носа струйку дыма:

— Главное в том, что каждый человек излучает волны.

— Тепловые, как печь?

— Естественно, животных ведь так и называют — теплокровными. Но кроме тепла человек излучает волны своего головного и спинного мозга. Научись мы читать эти волны, расшифровывать их, и по многим болезням можно будет ставить диагноз без ошибок.

— И вы, говорят, эти диагнозы уже ставили?

— Ставил. И болезни лечил. Шарами из разноцветных стекол, системой зеркал, минеральными порошками. Собственно говоря, земля, камни, деревья и человек состоят из одних и тех же элементов. Зная, где нарушилось в человеке природное равновесие, можно попытаться восполнить недостающее.

Кроме того, я изучаю свойства драгоценных камней. Уже давно замечено, что они несут в себе особую силу. Некоторые камни могут лечить, иные могут вас в гроб загнать. В них спрессовано каким-то образом и прошлое, и будущее. В них спрессованы энергия и опыт. И это тоже надо расшифровать.

— Значит, вы научились прочитывать волны человека. И вы можете читать чужие мысли?

— Ну, нет! Вы уже хотите принять меня на работу в полицию? Чтобы я раскрывал тайные мысли преступников?

— А что? Мы бы вам хорошо платили! — усмехнулся Шершпинский.

— Боюсь, что я бы вас разочаровал. Прочесть то, что таится у человека под черепной коробкой, я пока не в силах. Могу уловить настроение, но это могут делать многие люди, особенно женщины, у них кожа тоньше, они чувствуют лучше нас, мужчин.

— Вы можете ли вы на расстоянии влиять на людей?

— Пока нет. Но, в принципе, и этому можно научиться.

— А на большом расстоянии?

— Со временем можно будет влиять и на очень большом расстоянии. Вы же не удивляетесь тому, что написанное в Петербурге вы в тот же день можете читать в Томске. Телеграф и аппараты Морзе сделали это возможным. Люди научились передавать сигнал далеко-далеко. Научатся они передавать далеко и свои собственные биологические сигналы. Уже теперь есть люди, которые умеют делать это. Колдуны всякого рода — это ведь не только шарлатаны. Среди них есть одаренные природой люди.

Шершпинский невольно подумал о Полине.

— Себя вы к таким одаренным не относите? — спросил он Давыдова. — Отношу. Но я занят более важными научными проблемами. В одном из своих стихотворений я пишу об этом.

Давыдов стал в позу и продекламировал:

— Гм. Стихи неплохие. Вы очень умный человек. Но все же вернемся к воздействию на людей.

— Воздействие? Говорят, гипнотизму можно научиться. Но все же сильнее природные силы.

— Значит, вы можете влиять на людей на расстоянии?

— Мне некогда развивать это направление. Я занят больше аэронавтикой. Вот, что занимает все мое время. Лечение людей лишь дает средства для занятий аэронавтикой. Меня даже мужики здешние зовут «еронавтом», мне это лестно.

— Я бы все же советовал заняться вам гипнотизмом.

— Ага! Вы все же мечтаете переманить меня в полицию!

— Мы были бы счастливы иметь вас своим сотрудником. Но мы понимаем, что на научной ниве вы получите более богатый урожай. Интересно было побеседовать. Если, не дай бог, заболею, лечиться приду только к вам.

Шершпинский встал. Давыдов спросил:

— Роман Станиславович, может, приказать подать вина или чаю? На улице мороз.

— Днем я обычно не пью вина. И карета у меня теплая. Интересно было посмотреть на ваши научные приборы. Благодарю вас!

— Заходите, Роман Станиславович!

— Непременно!

Шершпинский удалился. Проводив его до двери, Давыдов вернулся в комнату в раздумье. С чего это полицмейстер пожаловал? Поверять жалобу врачей? Но он бы прислал своих церберов. То ли правда любопытствует?

Шершпинский же думал о том, что зря потратил время на визит. Нет, этот ученый не сможет заменить Полину. Даже если бы он имел те же способности, что и она, его не так просто заставить. Нет, надо договариваться с Полиной! Любой ценой! Она должна ему помочь!

Карета быстро примчала домой. Открыв дверцу кареты, Шершпинский увидел во дворе переминавшихся на морозе дворовых людей. С балкона свисал длинный шелковый шнур, на нем висела монтевистка Полина. Голова ее была неестественно повернута набок, на лицо садились снежинки и не таяли.

В последнее время Роману Станиславовичу часто снился почему-то один и тот же сон. Будто он с тяжким трудом взбирается на отвесную скалу. Подтягивается на руках, выискивая ногами, обо что бы опереться. Глаза заливает пот, члены немеют, верхушка скалы близка, там есть площадка, где можно отдохнуть. Он протягивает руку и… срывается вниз.

Сколько раз просыпался он в холодном поту. Ощупывал себя, убеждаясь, что жив, цел, слава богу. А на душе было гадко, словно поел чего из выгребной ямы.