Чтение онлайн

— Ну нет его и все тут, — твердо, как мне казалось, сказал я.

— Плохо ищете, куда он делся! Без руководства, как я вижу, вы не обойдетесь. Вот что: пришлю вам Гусева, пусть разберется. Сидите, скоро придет. Все вам скажи, да укажи, да в рот положи! — закончил свою тираду торгпред.

Замторгпреда Иван Лаврентьевич Гусев отвечал в торгпредстве, как это официально называлось, за вопросы безопасности, а на деле он был сотрудником соответствующего комитета и нес службу в числе тех сотрудников торгпредства, которых при очередном дипломатическом скандале высылают из страны пребывания в течение двадцати четырех или сорока восьми часов. Это была не очень хорошая новость, поскольку Гусев был известен нам как довольно жесткий человек, настроенный на дальнейшую карьеру и стремившийся показать и доказать начальству свою эффективность и непримиримость к врагам социалистического отечества, особенно когда оно в опасности.

Ну а мы в самом деле не знали, куда подевался этот чертов бриллиант, и тем самым создавали для Гусева препятствие, которое он не мог преодолеть. Это, в свою очередь, мешало успешной реализации его устремлений и, соответственно, должно было для нас плохо кончиться.

— Втин Саныч! Может быть, лучше Воробьева, — заспешил я со своим предложением, — он же все-таки непосредственный куратор «Ювелирэкспорта».

Артема Анисимовича Воробьева я знал как человека неглупого и незлого. С его стороны никакой подлянки последовать не должно было, но торгпред прервал меня:

— У Воробьева по сравнению с Гусевым труба пониже и дым пожиже. Ждите, Иван Лаврентьевич уже пошел к вам.

Прошло немного времени, в замке двери повернулся ключ, и в переговорную решительно вошел Гусев, присел на кресло у двери, осмотрелся. Послушал наши рассказы, велел прочесать не только район предполагаемого приземления улетевшего бриллианта, но и всю переговорную в целом. Он заново разделил стульями, пепельницей, вазочкой и Колиными сигаретами пол в переговорной на квадраты поиска для каждого из нас, а сам устроился в кресле поуютнее, закурил и, как мне показалось, с любопытством и садистическим удовольствием посматривал на нас. Мы снова прошлись уже практически по-пластунски по всему полу в этих квадратах, потом ими поменялись. Все было безрезультатно.

Уже прошло довольно много времени, и Коля Уткин и я уже испытывали естественные желания, не только жажду и потребность выпить воды для успокоения нервов, но и, в значительно большей степени, побуждение поскорее посетить туалет. Однако в ответ на наше обращение суровый Гусев исключил такую возможность, заявив, что сначала надо вернуть Родине пропавшую драгоценность, а уж потом шататься по сортирам.

— Не маленькие, потерпите, — сообщил он нам в ответ на наши мольбы. Нам ничего не оставалось делать, как действительно терпеть, а это было, между прочим, непросто.

Пока мы ползали с Колей Уткиным по полу, мы негромко беседовали и вспоминали, что уподобляемся в каком-то смысле то ли австрийским евреям, которых фашисты заставляли чистить мощеные мостовые зубными щетками, то ли криминалистам на месте преступления, которые с лупами в руках, подобно Шерлоку Холмсу, исследуют каждый сантиметр предполагаемого места преступления. К тому моменту поясницы и колени начали уже не только заметно подвывать и даже ныть, но и отказывать. Приходилось вставать, разгибаться и делать какие-то движения для того, чтобы прийти обратно в норму, но строгий и подозрительный взгляд Гусева убедительно возвращал нас вновь в ползающее положение.

Через некоторое время Коля начал тихо напевать какую-то народную песню про кудрявую рябину под окном, которую отец срубил по пьянке на дрова. Напевая, он слегка даже подвывал, что придавало его пению вкупе с ползанием по полу издевательский характер. Это вносило некоторое развлечение в наше ползание, нежное проглаживание и осторожное прощупывание руками коврового покрытия на полу, но строгий Гусев, учуяв что-то неуставное, потребовал прекратить пение. Коля затих.

Вскоре, в самом углу переговорной, у входа, где мы раньше не ползали, Уткин вдруг вскочил и объявил, что между плинтусом и ковровым покрытием нашел заколку для волос, по всей видимости женскую, которую он тут же вручил Гусеву для исследования и оценки. Находясь в положении партера, [8] я мог видеть только, что это была не просто заурядная невидимка, а заколка с каким-то украшением типа простенькой эмали или стекляшки.

Никакой ценности она из себя не представляла, к улетевшему бриллианту отношения не имела, но свидетельствовала то ли о неосмотрительности наших сотрудниц, приводивших здесь в порядок свою прическу, то ли о бурных или даже низменных страстях, кипевших в этой переговорной и сопровождавшихся разбрасыванием заколок. В любом случае она говорила о невнимательности и халатном отношении к своим обязанностям наших уборщиц, которыми, кстати сказать, были жены наших же сотрудников. Гусев повертел в руках заколку, пристально одним глазом довольно долго рассматривал ее, глубокомысленно хмыкнул и пробурчал: «Разберемся». Затем сунул заколку в карман и самым суровым образом (т. е. с использованием ненормативной лексики) потребовал от нас продолжения поисков.

На каком-то этапе нашего пресмыкательства по полу Гусев сказал нам, что аналогичный случай с пропажей бриллианта из такого же пакетика имел место года два-три назад во Франкфурте, в отделении торгпредства, в примерно такой же переговорной комнате. Там тоже долго искали, все перетрясли и прощупали, но поначалу ничего не нашли. Только смекалистый работник службы безопасности додумался протрясти все шторы в этой переговорной, и оказалось, что бриллиант, прыгнув, как и у нас, из своего пакетика в результате его резкого и неосторожного вскрытия, «приземлился» в верхней складке шторы окна и лежал там, ожидая прибытия спасателей.

Я высказал свои сомнения, поскольку, по моим воспоминаниям, применительно к нашей ситуации бриллиант не улетел так высоко и далеко, чтобы долететь до окна и складок занавесок у потолка. Тем не менее, мы тут же перетрясли все занавески в переговорной комнате (тяжелых складчатых штор там не было), затем нежно руками прощупали практически каждый сантиметр этих занавесок, но ничего не обнаружили, хотя все вздрагивали и с надеждой смотрели на того, кто замирал, нащупав узелок в шторе. Потом головы и плечи опускались, и прощупывание штор продолжалось. Бесполезно!

Положение получалось дурацкое. С одной стороны, мы обшарили и проверили буквально каждый сантиметр комнаты, убедившись, что бриллианта в ней нет, а с другой стороны, это означало, что кто-то из нас двоих эту самую драгоценность, грубо говоря, попер. Я подумал о том, что знаю Колю Уткина не так долго, где-то с год, и не так близко — пару раз выпивали на приемах, но семьями не общались. Мог ли он свистнуть бриллиант? Да вполне! По задумчивому выражению лица Коли понял, что такие же мысли пришли и ему в голову. Однако, вспомнив, что подумав на невинного — уже согрешишь, я отогнал от себя эти нехорошие мысли в сторону, но затем еще больше расстроился, поскольку не находил ответа на вопрос — куда делся бриллиант.

Усевшись на полу, я заявил Гусеву, что дальнейшие поиски бесполезны. Уткин присоединился ко мне и одновременно предложил использовать в качестве судна вазочку с комода, поскольку м'oчи терпеть уже нет. При этом заявил, что декоративную композицию торгпредши мы, конечно, из вазочки вынем и сохраним для дальнейшего использования.

Гусев в ответ на это спокойно заявил:

— Будем вас, ребята, раздевать и проверять. Пока вы еще не ходили в туалет, не имели возможности сбросить ценность или перепрятать. Иного выхода нет. Раздевайтесь!