Чтение онлайн

В-третьих, я искоренил в Учреждении отвратительную игру в повешение, коей частенько предавались дети. Да поймет меня Ваше Высокопреосвященство: у несчастных малых сих речь шла не о том, чтобы в игре казнить через повешение убийц, воров и содомитов, коих преследовало их воображение, перед тем как препоручить придуманному палачу. Такая игра была бы вполне невинной, не без пользы для руководства душами, ибо дети усвоили, что преступление влечет наказание, даже если игра заканчивалась, случайно или в безумии жестокого развлечения, настоящей смертью. Дети Гардара предавались забавам гораздо более извращенным. Я понял из их исповедей и сбивчивого рассказа Эйнара Соккасона, что они вешают себя сами или при помощи друзей, дабы почувствовать, посредством головокружения и угасания мышления, кои они считают сладостными, приближение смерти. Многие не верят в вечность или не придают ей никакого значения; вовсе не преддверия Рая, как они очарованно говорят, познают они в забытьи, а остановку движения влаги к голове, как от очень крепкого пива или тех дурманных листьев, одновременно едких и приятных для жевания, о коих иные крестоносцы отзывались как о лакомстве.

Две причины заставили меня осудить эту практику как неблагочестивую. Вначале упомяну опасность, угрожавшую жизни детей, из-за безумного желания продлить повешение или из-за недосмотра товарища, который должен был отвязать повешенного; но еще больше заслуживало наказания ложное стремление достичь при жизни телесного рая, когда забвение становилось заменой добродетели, а безумие одного мгновения – заменой трудов всей жизни. Покарать за преступление такой редкой разновидности не было пустяковым делом. Я не решался казнить виновников, ибо это было бы странным вознаграждением – дать преступникам то, чего они хотели от своего преступления; кроме того, мне было тяжело убивать детей даже по справедливости, и потому что они, измученные голодом и холодом, не нуждались во мне, чтобы умереть. Я думал об отрубании одной конечности. О ноге речь не шла, о руке тоже, даже левой, из страха взвалить на народ тяготы содержания молодых увечных, тогда как от работы наименее ослабленных зависело спасение всех. Я решил выкалывать им один глаз – наказание достаточно суровое, чтобы предотвратить рецидив, но подходящее, чтобы сохранить для детей возможность охотиться (кроме, быть может, как посредством стрельбы из лука), ловить рыбу, пасти скот и пахать землю.

В-четвертых, я взялся пресечь манеру, с коей наш маленький народ разрешал тяжбы и вершил то, что под другими небесами именовалось бы правосудием. Мне показалось, что это правосудие неявным образом унаследовано от плебеев, ибо вершилось оно украдкой в углу собора, чуть ли не во время служб, восстановленных там мною, или под прикрытием какой-нибудь кучи торфа. Наши норманны, коих голод и холод сделали рабами их рабов, лучше приспособленных к ужасам климата, пришли к этому мало-помалу, приправляя обычай щепоткой христианства. Истощение Церкви и, несмотря на провозглашаемую власть Эйнара Соккасона над окрестными крестьянами, отсутствие всякого светского правления оставили простор для неблагочестивой практики, кою вынужден я описать Вашему Высокопреосвященству. Какой инквизиции без костра, какому суверену без стражника могли бы они, впрочем, представить на рассмотрение свои дрязги, оплачивая кровью переменчивые прихоти гнева, ибо у народа сего не осталось больше золотых и серебряных монет, дабы искупить вину справедливым денежным взысканием? У тех, кто являлся на собрание, дабы вершить правосудие, все начиналось с невинной считалки, похожей на детские присказки или ведущей происхождение от древних плебейских легенд, где, Ваше Высокопреосвященство заметит, святые пробираются в языческий бестиарий, чтобы навесить на него толику сакральности. Поэтому, перед тем как затеять дрязгу о супружеской измене (частая тема для споров, несмотря на мороз, который должен бы остудить страсти), я слышал, как обе стороны задирают друг друга; при этом одна изображает орла, а другая – треску, в диалоге, довольно далеком от природы:

ОРЕЛ:

ТРЕСКА:

ОРЕЛ:

ТРЕСКА:

Как эти простодушные, десятилетиями лишенные наставлений Вашего Высокопреосвященства и Его августейшего предшественника, сохранили воспоминание о святом Реверьене и святой Плектруде, милых моему сердцу, но редко призываемых в Христианстве, о том я предоставляю судить Вашему Высокопреосвященству. Несмотря на странную отрыжку, которую вызывала такая смесь, и на варварское неблагочестие, отличавшее продолжение процедуры, я был тронут этими ничтожными следами набожности, дошедшими через века, из страшной глубины французских лесов.

Но то была, если я осмелюсь сказать, всего лишь словесная забава, предваряющая их правосудие. Вскоре оба тяжебника, стоя перед присутствующими, что сидели вокруг них, пританцовывали на месте и развивали, под звуки бубна, длинную цепь едких насмешек. Ничто не ускользало от кислоты их иронии: ни внешность противника, в которой ни малейшая несуразность не оставалась без дерзких толкований; ни запах, часто сильный, – плебеям тут было нечего противопоставить друг другу, но неприбранность их тел или нищета доводила до того же и наших норманнов, заставляя их вносить свой вклад в сотню зловонных испарений; ни скверные свойства души или нрава; ни даже несчастья по прихоти судьбы. Жены спорщиков прибавляли тирад по адресу муженьков, поддерживая таким образом противоположную сторону, ибо они жаждали мщения за недостаточность плотских воссоединений, или докучливые нежности, или рукоприкладство, или бесстыдное предоставление их соседу. За вонь: «Аналурше», «Аналурше», что на языке плебеев значит «старое дерьмо»; за беззубость: «Сосунок, не умеющий кусаться», с подразумеваемой непристойностью, сопровождаемой широкими улыбками, которые Ваше Высокопреосвященство разглядит за этой последней тирадой; за отвратительные проделки с животными: «Не смешивай свое молоко с молоком коровы своей»; или еще: «Не засаживай член в зад кобыле; когда она подымется, ты повиснешь в воздухе»; охотник, не добывший дичь, рыбак, оставшийся без рыбы, точно так же распинались публикой: заставляли явиться их детей, которым подавали в насмешку миски с торфом, разведенным морской водой. Эти невинные блевали в лица своих отцов, бесталанных кормильцев. Результат сих словесных баталий жесток. Уделом тех, кто – хохотом или прибаутками – признавался проигравшим, было бесповоротное изгнание. Ибо у плебеев позаимствован обычай, что никто из друзей, родителей, детей или соседей никогда больше не заговаривал о побежденном и никоим образом не оказывал ему помощи, так что он становился неумолимо отвергнутым. Вместе с честью и уважением, больше крови необходимыми народу, живущему столь замкнуто, несчастный терял все: дом, поля, пастбища, скот, детей, рабов и жену. Боль была тем ощутимее, что орудием часто служило предательство домашних. Жертве проскрипции не оставалось ничего, кроме белой бесконечности Верхней Страны. Вот почему итогом того, что начиналось песнями, являлась смерть.

Как и для других преступных извращений, мне было довольно трудно выбрать меру пресечения: ибо как можно карать подобным подобное, то есть тоже смертью – обычай, приводящий к смерти? Не стану ли я способствовать тому, что обязан осудить? Прибегнув к молитвам, я получил от Духа Святого и от мысленного обращения к Вашему Высокопреосвященству совет счастливого обходного маневра. Мой рескрипт, таким образом, предусматривал казнь победителя. Я с мгновение сомневался, не заставит ли людей свойственная им злокозненность придумать хитрость и проигрывать намеренно, дабы в итоге выиграть, благодаря смертной казни, наложенной на соперника. Я расстроил планы хитрецов посредством нескольких тщательно сложенных костров, на которые взошли те, кто хотел победить проиграв. Источник споров тем самым мигом иссяк: ибо кому нужно выигрывать, чтобы проиграть? С того времени мое правосудие, вернее – Божественное, – было единственным, кое могло наказать предгорными ледниками Верхней Страны.

Наконец, я запретил конские бои. Что крестьяне, умирающие от голода, предаются этому развлечению, столь же пустому, сколь дорогостоящему, мне показалось противоречащим благочестию. Этим людям следовало бы посвятить размышлениям о своей смерти, столь близкой, все свободное время, кое оставляли их порокам истощение природы и убогие полевые работы, все больше сокращающиеся из-за холода. Некоторые пытались объясниться, ссылаясь на возрастающую бесполезность лошадей – в том смысле, что лед захватил земли, некогда обрабатывавшиеся. Но я не принял этих причин: если лошади настолько бесполезны в работе, то пусть их съедят, кое-как откормив сеном, позаботившись о том, чтобы сохранить достаточно жеребцов, дабы покрыть нескольких племенных кобыл. Чего ради, начиная с Вербного Воскресенья и все последующие воскресенья, вплоть до дня Святого Луки, отощавших этих жеребцов заталкивают в дрянной сарай, а неподалеку от них помещают, чтобы их возбудить для боя, вульву разгоряченной кобылы. В те времена, когда еще происходил обмен, пояснили мне, имбирь, добытый большой ценой с другого конца света и растертый с медвежьим жиром, втирался, дабы больше разогреть, в те части кобылы, кои невозможно назвать тайными, ибо, напротив, их выставляли на всеобщее непристойное обозрение. Потом жеребцов ставили пару против пары перед людьми, и те ободряли их рукоплесканиями и воплями. Каждого из животных его хозяин охаживал палкой с насаженным на нее острым камнем, на манер плебейских охотников. Несчастные твари истекали кровью под ударами палок, но еще от укусов и ляганья противников. Иногда по воскресеньям я видел, как трупы жеребцов со вспоротым ударами копыт брюхом дымились на закате, в дыхании ледника, а дети спокойно играли горячими потрохами или делали из них ожерелья. Мое решение было принято, когда однажды я увидел, как один из хозяев бьет чужого жеребца, желая согнать с него боевой пыл: Ваше Высокопреосвященство признает, что столь низкий поступок противоречит одновременно как чести, так и правилам, пусть варварским, этих турниров. Я с ужасом увидел, что конский бой переходит в человеческую битву. Хозяева пошли друг на друга с палками, с пиками, наконец с топорами, пока зрители не разбились на два лагеря, и каждый не принялся уничтожать тех, кто принадлежал к враждебной партии. Я вспомнил об императоре Юстиниане [38] и о знаменитом мятеже, вспыхнувшем во время скачек, когда он думал, что потерял свой трон, и я набрался мужества по примеру императрицы Феодоры, [39] которая из блудницы и дрессировщицы медведей, коей была перед тем, как заполучила корону басилеи, стала святой, спасшей Империю. Не имея при себе ничего, кроме моего пастырского креста, лишенный вооруженной поддержки, которую могла бы обеспечить моя команда, если бы она не пропала в северных льдах, я ввергся в людскую толпу, умоляя принести в жертву лучше меня, нежели друг друга. Эйнар Соккасон, менее, чем я, восприимчивый к примеру Феодоры, спрятался где-то на конюшне. Я остался один против всех, но в этой переделке память о несгибаемой императрице помогла мне восстановить мир. Эйнара Соккасона я убедил запретить конские бои, при помощи религии и слабой поддержки тех, кто был ему вместо стражи. Так был счастливо упразднен этот позорный обычай, унаследованный (сказано мне) от наших далеких предков.

Следующим утром, когда сон скрадывал боль от этих горестей, мальчик, исполнявший при мне обязанности ризничего и служки, разбудил меня, дабы сообщить, что на горизонте фьорда показался «Короткий Змей». Когда я вышел на берег, люди, уже собравшиеся там, со слезами радости приветствовали судно, силой весел пронзавшее надводный туман, что царствовал надо льдом и Божьим миром.

Глаза и тела моряков несли отпечатки неслыханных испытаний, превосходили кои лишь Страсти Господа нашего. Трое из команды были убиты и разрублены в куски неведомыми разбойниками, которые разграбили всю охотничью и рыболовную добычу, собранную в Стране без Домов. Команда питалась человеческим мясом даже в постные дни, меж тем как маленькая группа под командованием Капитана направлялась на юг, дабы найти там свободные воды и дичь, причем не обошлось без гибели сильного гребца. Я заметил, что одна из ног Капитана обернута чем-то вроде рукава, сделанного из кожи, тряпок и веревок, с коего свисали иголки замороженной крови. Ему пришлось, сказал он мне, подвергнуться ампутации по причине оскорбительного зловония, мне не удалось узнать ничего сверх этого, ибо был он человеком, не склонным к жалобам. Направленная на юг экспедиция достигла границы льдов после странного похода, когда цель без конца исчезала, и доставила прочей части команды, остававшейся под прикрытием перевернутого корабля, тюленьего сала в тот момент, когда, съев трупы, та уже умирала от голода. Возвышенное мужество, кое эти люди явили впоследствии, потрясет Ваше Высокопреосвященство до глубины души, пусть даже благочестие Капитана, который ими командовал, сыграло очень небольшую роль в их спасении. Они распилили судно на столько частей, сколько понадобилось, чтобы дать ему возможность скользить по льду. Для этого странного транспорта они использовали шкуры тюленей, продубленные и вылощенные при помощи их собственной замерзшей мочи. Впрягшись, подобно скоту, в это подобие санок, полозья которых были сделаны из их собственных испражнений, они тащили судно, разобранное на куски, по океану льда, питаясь исключительно тюленьим салом, пока не достигли после долгих дней пути свободной воды. Тогда они сложили куски судна, связали веревками, скрепили шипами, выточили гнезда, вбили штыри, как делали корабельные плотники во времена предков наших, и погрузились в собранный таким образом корпус. Но ветер с юга был довольно сильным и встречным, и скорость их уменьшилась до того, что они должны были день и ночь налегать на весла, в противовес злобе вод, вплоть до устья Эйнарсфьорда, где милость Божия позволила им достичь, пока мы уже раскрывали им объятия, того, что стало их портом приписки.

Тем временем передо мной предстала молодая плебейка в лохмотьях, только что прибывшая из ледяных дебрей Верхней Страны. Она прошла на коленях, сказано мне, по окрестностям Гардара, невзирая на грубую береговую гальку, моля со стенаньями отпустить ей грехи, коих она не совершала. Такое благочестие было необычно для девушки ее расы. Она поведала о муках и смерти, которые ничуть не уступали тем, что встретили на льдине и в море Капитан с его командой. Мне с трудом удалось распутать нити рассказа с помощью Эйнара Соккасона. Из-за жестоких воспоминаний в рассудке ее воцарилась изрядная путаница, и было почти невозможно разобрать говор, на котором она излагала: нечистую смесь старого языка наших отцов и местного сатанинского наречия плебеев. Чтобы слегка привести ее в чувство, тронутый жалостью, я попробовал опустить на нее нежный плащ Божественного милосердия. Я приказал дать ей крупяную лепешку, которую я скупо отмерял, зная об опасности внезапной сытости после долгого поста. Она постанывала от удовольствия, подхватывая ртом кусочки, кои я протягивал ей на манер облаток, ибо, душа возвышенная и нежная, она пожелала оставаться передо мной на коленях. Она упорно обращалась ко мне на плебейском наречии, так что мне пришлось приказать найти толмача. Ко мне привели мелкого карлика, желтого и наглого, который сразу же заинтересовался синеватым пятном вокруг рта несчастной. «Ты убила своих братьев, чтобы съесть их», – сказал ей карлик и на мое разбирательство показал, что у этих простых людей винного цвета пятно вокруг губ разоблачает сие беззаконие. Ваше Высокопреосвященство окажет мне доверие, поняв, что я не увидел в этом обвинении ничего, кроме самого наивного суеверия. Из ее сбивчивого рассказа и из посредственных услуг толмача мы с Эйнаром заключили, что она действительно убила двоих младших братьев, которые пришли с ней в ужас Верхней Страны, убегая от ужаса тем большего, что ни на каком человеческом языке христианин не мог бы назвать его семьей или домом. Если ей верить, а я поверил ей без колебаний, речь шла не о преступлении, а об акте гуманности – эти несчастные дети, истощенные от жалкой провизии, которую их старшая сестра засунула, предвидя бегство, в нечто вроде корзины, что образовывала на спине ее подбитая мехом накидка, уже умирали от голода и плакали так горько, что она повесила их, дабы облегчить их муки. В этом не было никакого преступления, кое требовало бы отмщения Вашего Высокопреосвященства или Бога. Я попросил ее рассказать нам, что заставило ее пуститься в бега, подвергая опасности три жизни. Я не осмелюсь повторить это Вашему Высокопреосвященству, ибо невозможно сделать это в выражениях, не оскорбляющих Его ухо. Достаточно сказать, что эта девочка была рождена от вынужденных любезностей бенедиктинской монахини из обители Сиглуфьорда, в десяти днях ходьбы от Гардара через Верхнюю Страну, с одним из карликов, которые мало-помалу проникали на службу при обители. От этого монастыря, как я уже рассказал Вашему Высокопреосвященству, не осталось ничего: ни престола, ни реликвий, ни утвари, ни священника, стены были низведены до высоты человеческого роста и служили низкому предназначению являться опорой отвратительным хижинам, которые охотники за гагами или перепончатолапыми птицами, воняющими рыбой, осмеливались называть домами и из которых уходили осенью. Я подметил в глазах Эйнара отблеск понимания, позволивший мне заключить, что он уже давно слышал об этом мрачном деле, но взял труд его от меня скрыть. Сестры блаженной памяти Святого Бенедикта, [40] лишенные пастырской власти и осажденные наступающим холодом, оставили умирать свои стада и истлевать свои фермы, забросив нивы, косы, отаву. Карлики у них на службе, ловкие до охоты на перепончатолапых птиц и медведей, чьим жиром, за неимением лучшего, можно питаться в случае голода, и еще на омерзительных тюленей в разломах льда, перешли в статус любовников, мужей и хозяев; если только можно назвать любовниками тех, кто соединяется, подобно скотам, мужьями, если это слово применимо к язычникам, не знавшим иного брачного благословения, кроме умыкания, за коим немедленно следуют самые грубые совокупления: ибо именно так этот народ творит свадьбы и детей, умножающихся, подобно гальке, перед тем как умереть от голода; хозяевами, ибо монахини, приманенные пищей, живо превратились в рабынь и обращались с ними хуже, чем наши крестьяне обращаются со своим скотом. Блуд творится сообща, при свете ламп, на глазах у детей, в почти полной наготе, не отличая лица от изнанки. Свободные женщины становятся публичными; ежели дочь или сестра достигла половой зрелости, ее обменивают на шкуру медведя, ежели еще нет – то на тушку зайца, а ежели у нее прекратились регулы – то на моржовый клык; тем самым дозволены и даже поощряются наиболее чудовищные и противоречащие природе бесчинства. Эти охотники творят мужскому члену культ, который мы предназначаем Богу, выставляют его из-под непристойных меховых подштанников, заключают его благоговейно в футляры из костей мускусного быка, и фелляция, к коей они принуждают женщин, есть дьявольская версия святого причастия. Они предлагают своих жен прохожим гостям, оставляя за собой право позаимствовать взамен их жен во время охоты, паче собственная жена не может сопровождать мужа из-за беременности или болезни, или паче не успеет она сшить или выдубить шкуры. Прихоть мужа, одалживающего жену, не препятствует самым большим жестокостям, если жена по собственному желанию отдается кому-то, помимо мужа; в этом случае муж убивает жену столь же легко, как вешает собаку, слишком медленную для упряжки. Когда предзнаменования заставляют их опасаться крупного несчастья или когда отвратительный шарлатан, что у них вместо жреца, дает такой совет, они производят всеобщий обмен женами, чтобы, говорят они, ввести в заблуждение злобных духов, коих сбивает с толку слишком большое количество убежищ, предоставленных их похотливости в деревне, таким образом превращающейся в лупанарий. Новорожденных девочек убивают, чтобы положить конец кормлению грудью, долгому у этой расы, кое мешает матерям зачать вновь с надеждой произвести сына. Это, как рассказала наша молодая плебейка, затронутая христианством, и было поводом к бегству, тем более ужасным, что сама она несла во чреве плод варварских любовей. Она разрешилась на Сретение мертворожденной девочкой. Таким образом, следствием ее побега явилось то, что этот побег призван был предотвратить.

…Неизменно водя, по науке Вашего Высокопреосвященства, дружбу с доносчиками, вспомогательными ревнителями Божественного правосудия, я выслушал не одного, явившегося пропеть мне хулу о Йоргене Ульфссоне Йорсалафари, человеке, пришедшем с Востока с обезьяной. Мне сказали, что он увлекся колдовством, преуспел в вызывании духов и в чарах, нашептывали еще, что обезьяна, чьи таланты и ловкость он с готовностью расхваливал, была никем иным, как его собственным сыном, прижитым от козы, животного посредственной нравственности; моя паства совсем не знала, что такое обезьяна, и потому приписывала ей пагубные свойства. Один из осведомителей, настроенный мистически, поклялся мне жизнью своей матери, очень по правде говоря немолодой, что во рту у обезьяны – тридцать шесть зубов, а на левой руке – шесть пальцев: она несет на себе, стало быть, Знак Зверя, согласно патмосскому [41] Откровению. Что Святой Иоанн на своем острове, раскаленном солнечным жаром, неведомым в Фуле, заранее извлек квадратный корень из тридцати шести зубов, чтобы вырвать отсюда (если я осмелюсь так сказать) дважды цифру 6; и что он приписал к результату количество пальцев на левой руке, подсчитав, таким образом, Число Зверя – вот чего было вполне достаточно, чтобы удивить меня, паче согласился бы я с этими нелепостями самого низкого пошиба. Но нет такой человеческой глупости, из коей не вырастает зерно, подходящее для помола, глупость сего мистагога [42] не явилась исключением. Я намекнул ему, что панибратство с чертовщиной может предоставить мне повод отдать его гражданскому суду, а торфяной костер, особенно мучительный своей медленностью, который сверх того согреет людей в сию пору усиливающихся морозов, угрожает поджарить его ноги немножко больше, чем было бы ему по вкусу. Между тем, я дал ему понять со всей мягкостью и твердостью, применению коих я обучился у Вашего Высокопреосвященства, что, возможно, казнь торфяным огнем будет отсрочена, если мистагог соизволит поведать мне подробнее об обстоятельствах, сопутствовавших смерти животного и резне на ферме «Долины», расположенной в месте, известном как Ундир-Хёфди, неподалеку от заброшенной церкви, – резни, как вспомнит Ваше Высокопреосвященство, дымящие итоги коей мы застали, когда, впервые пристав к берегу Новой Фулы, высадились и попали на злополучную ферму. Я сохранил об этом деле мучительные воспоминания, ибо первые христиане, обнаруженные при поисках, на которые я был откомандирован Вашим Высокопреосвященством, были всего лишь призраками, свирепо разорванными на куски. Я заставил мистагога открыть мне, было ли это плебейское злодеяние. Я чувствовал, как он колеблется между желанием заставить ценить себя и признанием в своем невежестве. Он обвинил плебеев с убежденностью столь слабой и со столь большой ущербностью в понимании следствий оного обвинения, что я склонился к убеждению в их невиновности. Ненависть, которую взаимно испытывали плебеи и норманны, рожденная от наполовину рабского положения одних и немого признания другими своей пристойной и бессильной подчиненности, как мне показалось, в достаточной степени доказывала необоснованность обвинений мистагога, чьи голубые глаза и светлые волосы служили верным знаком того, что в его жилах текла самая чистая из наших кровей. Я использовал обольщение и угрозы, суля ему попеременно Небесное блаженство и муки огня как временного, так и вечного, пока он не решился назвать свидетеля. Свидетелем этим оказался Эйнар Соккасон.