Чтение онлайн

У Нортона сводит скулы от такой формулировки.

— Дела у него нормально. Держит оборону. Он в этом дока — политик все-таки.

— Это хорошо. Понимаешь, я бы не парился, просто история только что попала в поле зрения старика и, откровенно говоря, разозлила его. Я не собирался ему сообщать, во всяком случае до поры до времени, но выяснилось, что в интернете он чувствует себя как дома.

— Да ладно?!

— Представь себе, в его-то возрасте. — Салливан цокает языком. — Одним словом, мистер В. расстроен. Он считает, раз «Оберон» так мощно вложился в проект, о любом скандале или неприятности нас должны предупреждать заблаговременно.

— Рэй, поверь, — вступает Нортон, — все уляжется. Это просто… остановка в пути. Ларри шагает в гору семимильными шагами… разумеется, это не всех устраивает. Ты же не станешь отрицать, что у вас на Капитолийском холме такого дерьма тоже хватает?

— Хватает-то хватает, да только некоторых по итогу прижучивают, судят и сажают, блин, в тюрягу.

Нортон молчит.

— Пойми, все элементарно. Мистеру В. не хочется, чтобы тот, с кем он вчера ручкался, завтра угодил на скамью подсудимых.

— Понимаю.

— Это было бы крайне нежелательно.

— Конечно, я понимаю.

Нортон пожевывает нижнюю губу.

Без сомнения, как потенциальный будущий премьер-министр единственного англоговорящего государства Еврозоны, а также как потенциальный президент Евросовета, избираемый на шесть месяцев, Ларри Болджер может пригодиться «Оберон кэпитал груп». Через него будет легче решать вопросы законодательного регулирования и заключения контрактов.

— И главное, ведь Ларри ему понравился, — продолжает Салливан. — Понимаешь? Ох, остается только надеяться, что ты прав. Будем уповать на то, что все действительно уляжется.

— Я ни секунды в этом не сомневаюсь, Рэй, будь уверен.

— Хорошо, — говорит тогда Рэй. — Что у нас там с правами на название?

— А, точно, — отвечает Нортон. Хитрый шаг, однако. — Хорошо, что ты напомнил.

— Итак?

Если вообще существуют неточные науки, то права на название — в первой десятке. Ошибка может очень дорого стоить. Будущая конкурентоспособность объекта часто зависит от того, какой отклик в душах людей находит его название. Комиссия по возрождению доков согласилась, что в общем контексте обновления города название Ричмонд-Плаза подходит больше всего. Оно звучит нейтрально и отражает местную специфику. Рэй Салливан со своей стороны всегда настаивал, что эксклюзивное право на название их нового звездного европейского генштаба должно принадлежать «Амкану» — якорному арендатору.

Итак… Амкан-билдинг?

М-да, не так Нортон все это себе рисовал. Уже не говоря о блестящей перспективе очередного разбирательства с Комиссией по возрождению доков. Только этого ему сейчас не хватало! Но в данных обстоятельствах, наверное, будет правильнее уступить Салливану и завершить переговоры.

А с учетом нынешней ситуации, может, не так и глупо, если они попадутся на собственную удочку.

— Отлично, — отзывается Нортон. — Давай тогда сведем все цифры и поговорим попозже. Идет?

— Договорились, Пэдди, супер.

После разговора Нортон сидит в тишине, пялится в телик: там идет прогноз погоды.

Покачивает головой. Он не понимает: в какой момент и каким макаром Ларри Болджер вдруг стал центральной фигурой в этой истории? Как и когда он со скамейки запасных перескочил на поле и стал центральным нападающим?

Начинается реклама. Нортон щелкает пультом, выключает телевизор.

Похоже, за Болджером придется присмотреть. На пресс-конференции он держался молодцом, но на него сейчас давят со всех сторон. Ожидать можно чего угодно. Нортон знает, как происходят такие вещи. Переломный момент подкрадывается незаметно, а потом — пиши пропало.

Он опять берется за мобильник. А параллельно лезет в карман, пытается нашарить серебряную таблетницу.

— Марк, ты кошмарно выглядишь. Что-то… стряслось?

— Ничего.

Он видит: тетя Лилли начинает нервничать. Он подходит к ней — она у раковины, — но, вопреки обычаю, не чмокает в щеку.

Просто стоит и смотрит.

По дороге из города Марк репетировал речь. Вслух репетировал. В наши дни это никого не удивляет. Откуда им знать, что за рулем соседней машины буйно-помешанный? Чувак мчит себе по берегу моря и никого не трогает. Подумаешь, болтает сам с собой, машет руками, орет, жестикулирует. Может, он на брокера своего орет или общается с головным офисом, расположенным в Токио?

И вот он смотрит в тетины глаза и чувствует, как гнев улетучивается. Нечестно и, в сущности, несправедливо подвергать ее допросу.

— Марк, в чем дело?

Но вместе с тем он должен прояснить ситуацию. Он должен спросить.

— Тетя Лилли, скажи…

Это единственный вопрос, оставленный про запас. Он его не репетировал и не формулировал. Просто держал в голове.

— Да, милый?

— Скажи… папа…

Но после этого слова наступает ступор. Он его, собственно, никогда не употреблял — так, чтобы вслух и отдельно. И сейчас «папа» его доканывает. Глаза опять наполняются слезами.

— Марк… мой мальчик… малыш…

Он отворачивается. В гостиной, как всегда, работает телик. Звук, как всегда, то ли выключен, то ли поставлен на такой минимум, что ничего не слышно.

— Тетя Лилли, — произносит он, — скажи: мы на сто процентов уверены, что… — По телику идет реклама мобильных телефонов. Он выпучил глаза, лишь бы не видеть тетиных. — Мы абсолютно уверены, что папа… что это он был виновен в аварии?

Он оборачивается и смотрит на тетю.

Она белеет.

Марк никогда не обсуждал с ней этого. И с дядей Дезом тоже. Каждый раз, когда по каким-нибудь практическим причинам приходилось возвращаться к обстоятельствам, сделавшим его сиротой, все начинали говорить очень тихо и очень быстро. Как будто простое размышление на эту тему могло повредить его психическому здоровью или даже физическому. Собственное представление Марка о случившемся сложилось из разговоров, подслушанных в первое время после трагедии. Некоторые из этих разговоров уже тогда велись тихо и быстро. Прочие были довольно беспечны и, по-хорошему, не должны были происходить в присутствии ребенка. Но люди, наверно, думали: раз Марк такой малыш, он не поймет и не запомнит.

Но ему было пять, и дураком он не был.

Например, он помнит — дело происходило в переполненной гостиной или на кухне, — как один мужчина внятно прошептал другому: «Я слышал, бедняга Тони перед этим принял». Естественно, в то время Марк не мог понять значение этих слов, но он их, разумеется, запомнил. Прошло немало лет, настал незабываемый день, и фраза попала в нужный контекст. Зерно упало во вспаханную почву. Учитывая, что к тому моменту у Марка накопилось уже достаточно жизненного опыта, фраза заиграла всеми красками и просто взорвала его сознание.

«Тони перед этим принял».

Он также помнит слово «Болджер»: им были заполнены первые дни после аварии. Оно звучало постоянно, бесконечно, пока не потеряло всякий смысл. Но настал черед — много позже, — и это слово тоже попало в нужный контекст.

В детстве приемные родители никогда не рассказывали ему о главном событии его жизни, а он, полагая, что для подобного молчания имелись веские основания, никогда их не спрашивал. Правда, чувствовал, что разговор неизбежен и, со свойственной замкнутым натурам фантазией, часто представлял себе, как это произойдет. Он ждал этой беседы, жаждал ее, но время шло, а тишина усиливалась и сгущалась. Войдя в подростковый возраст, Марк понял, что разговора, по всей видимости, не будет. И успокоился. Потом он вырос, впечатления детства сплелись в одно кошмарное нагромождение, и он вдруг стал бояться: что, если они одумаются? И начал всячески демонстрировать тете с дядей, что не хочет этого разговора, не нуждается в нем.