Чтение онлайн

Если Железняк, когда его исцелили, успел проболтаться, Корсаков сдаст всех, даже не поняв, что рассказывает какие-то страшные секреты. Впрочем, есть другой способ избежать проблем, нужно лишь вовремя скрыться, причём не вызвав подозрений.

Сделав первый звонок, хозяин кабинета набрал следующий номер совсем с другого аппарата.

— Дорогая, как твои дела? — максимально расслабленным голосом заговорил он. — Нет, у меня тоже всё хорошо. Я тут что-то вспомнил, как мы с тобой в медовый месяц в Египет летали. Тоже помнишь? Да ты у меня и сейчас самая прекрасная из женщин. Я, собственно, звоню затем, чтобы тебя порадовать — бери только самое необходимое, дорогая. Всё, что нам потребуется, купим на месте. Я сейчас беру отпуск за свой счёт, и полетим с тобой колесить по Франции. Дети пусть остаются, кто-то же должен делами заниматься.

Дети были не связаны с его делами, и им ничего не грозило. Во всяком случае, вывезти ещё и их его высокопревосходительство не мог. Позднее, если всё получится как надо, они тоже покинут родную страну, поехав сопровождать родителей в поездке. Но до той поры самому бы дожить.

— И я тебя люблю, дорогая. Всё, пакуй чемоданы, скоро буду.

Клинический госпиталь № 56. Корсаков Иван Владимирович.

— Это называется «ловушка невозвратных затрат», Иван Владимирович, — поделился со мной Метёлкин, ковыряясь в своей тарелке с едой. — Когда человек уже столько вложил, что просто не может остановиться, ведь в этом случае он признает, что все инвестиции были ошибкой.

Мы сидели в столовой госпиталя и завтракали. Время у нас имелось — Ларионов лично позвонил Всеволоду Серафимовичу и перекинул первую половину пациентов на других целителей. Правда, миому мы здесь всё-таки вылечили, теперь экономистка тридцати семи лет сможет без проблем заниматься продолжением рода.

— Полагаете, женщина, посвятив годы карьере, не может остановиться? — прожевав картофельное пюре с куриной котлетой, уточнил я. — Она слишком высоко взобралась по карьерной лестнице, чтобы позволить себе потерять время на беременность и роды?

Метёлкин кивнул.

— Когда женщине только становится можно по здоровью зачать ребёнка, — наставительным тоном заговорил он, — она ещё не до конца понимает, во что ввязывается. А потому легче переходит в стаз родителя. Такая молодая мать ещё ничего толком не добилась на службе, ей проще отпустить и место, и должность.

Он сделал паузу, чтобы отпить из бумажного стаканчика. Я уже примерно представлял себе характер своего куратора, так что меня его слова не особенно цепляли. Однако я уже успел убедиться, что Всеволод Серафимович — действительно профессионал, а потому слушал.

— А вот те, кто посвятил золотые годы не детям, а карьере, получают букет осложнений, — продолжил Метёлкин. — Вы знаете, например, что миома чаще всего появляется у женщин, которые не рожали в молодости? Это, конечно, не значит, что природа таким образом карает наших пациенток за то, что не воспользовались дарованным Богом правом подарить жизнь. Однако статистика есть статистика. И вот мы теперь имеем такую гражданку… — он действительно задумался, пытаясь вспомнить имя пациентки, но я был уверен, что задача окажется для Всеволода Серафимовича невыполнимой. — Ты понял. Мы её сейчас исцелили, и она не станет думать, что это шанс для зачатия ребёнка. Нет, ей всё исправили магически, по щелчку пальца. Так что можно и дальше работать, а как всерьёз кризис среднего возраста настигнет, уже можно будет к целителям обратиться, чтобы снова стать молодой и здоровой. Только она не станет, время вспять не повернёшь, и угробленное ради карьеры здоровье не восстановишь парой пассов руками. И беременность будет с осложнениями, и роды пройдут тяжело. И не факт, что не придётся на хирургическом столе решать, кого спасать — мать или дитя.

Я кивнул, не желая вступать с куратором в спор. День начался довольно нервно, Метёлкину нужно было куда-то излить нервные переживания. Разговор о пациентах — самое простое и доступное.

— И как вы оцениваете, насколько хорошо я справился? — задал вопрос я, желая сменить тему.

— Приемлемо, — кивнул Всеволод Серафимович. — Для первых раз просто прекрасно. Но руку всё-таки нужно набивать. Поэтому сейчас доедаем и едем к следующему пациенту.

Он поднялся из-за стола, и я услышал краем уха его шёпот:

— Будем надеяться, в этот раз спокойно доедем.

Мне тоже этого хотелось.

В кармане зазвонил телефон, и я вытащил аппарат.

— Добрый день, Платон Демьянович.

— Иван Владимирович, здравствуйте, — поприветствовал меня старший жандармский офицер. — Ваше присутствие требуется. Вашу матушку сейчас мой коллега известит, машину за вами я уже выслал.

Я взглянул на Метёлкина, убирающего одноразовую посуду в урну.

— Я на службе, Платон Демьянович.

— Не волнуйтесь, Виктор Павлович будет присутствовать лично. Так что можете не переживать, Ларионов будет поставлен в известность.

— Хорошо, господин старший офицер, — вздохнул я. — Жду вашу машину.

Основной центр жандармерии в этой России к Лубянке отношения не имел. В том здании, которое в моей прошлой жизни отошло охранителям, в этой принадлежало роду Орловых, и в нём располагалась целая горка страховых компаний самой разной направленности.

Родионов приветствовал меня лично, прямо на служебной парковке здания XIX века в стиле классического имперского ампира. Удивительно, но располагалась оно на Сретенке — практически по соседству с легендарной Лубянкой.

Выйдя из машины, я оказался лицом к Сретенскому монастырю. Сейчас он был обтянут со всех сторон сеткой, опоясан целыми этажами строительных лесов — шла активная реставрация.

— Ваше благородие, прошу за мной, — позвал Платон Демьянович.

— Ведите, — кивнул я.

Наш путь прошёл не через центральный вход. Вместо этого Родионов добрался до чёрной двери, куда в далёком прошлом предполагалось входить слугам. Приложив палец к считывателю, старший жандармский офицер открыл передо мной створку и жестом предложил заходить первым.

Пока я перешагивал порог, отметил толщину двери. Такая, пожалуй, танковый снаряд выдержит и не почешется. Не всякий банк на своё хранилище подобное ставит. Впрочем, учитывая, куда мы идём, не удивляет — мало ли какой-то одарённый прорываться будет что изнутри, что снаружи.

Коридор был ярко освещён, но достаточно узок, чтобы пройти по нему можно было только вдвоём. Вскоре показалась лестница в подвал, зарешечённая толстым металлом. С потолка свисала камера, а в окошке справа сидел дежурный в полном боевом облачении. С безопасностью здесь, похоже, всё в порядке.

Родионов подал знак, и решётку нам открыли. Дальше я опять пошёл первым, а Платон Демьянович лишь направлял.

Подвал оказался разветвлённым лабиринтом, в котором было запросто заблудиться постороннему. Обилие камер намекало, что за нами непрестанно наблюдают, и мне подумалось, что здесь и других датчиков должно быть полно. Некоторые плиты пола во всяком случае точно под напряжением и могут выдать разряд убегающему в пятки. Волосы на ногах у меня, когда вставал на такие ловушки, шевелились, а дар целителя помогал чувствовать даже небольшое воздействие. Судя по тому, что я ощущал даже в не активированном состоянии, беглеца после удара таким разрядом вряд ли можно будет откачать.