Корсар. Наваждение
Шрифт:
На приступ пошли под утро, разом. Визжа, воя, нукеры устремились на валы, сжимая в желтых зубах мутную сталь кривых сабель. Только плотный частокол и редкие цепочки бойцов защищали городец, и Предводитель задержал здесь Орду, чтобы дать передых коням. Впереди – долгие переходы… И еще – он хотел взбодрить воинов легкой победой, он хотел вернуть в ряды нукеров ту ярость, что, как ему казалось, убывала по мере движения Орды через заснеженные, стылые поля и леса, укрытые мохнатыми тяжелыми лапами столетних елей…
…Низкорослый конек осторожно ступал по грязным потекам гари. Сидящий на нем воин в лисьей шапке безразлично взирал вокруг, и только очень проницательный человек мог заметить в безличном равнодушии желтых тигриных глаз затаенную ярость зверя. Но таких безрассудных в окружении Предводителя просто не было…
Город сгорел дотла. Тысячи тел его воинов лежали во рву; волки и одичавшие собаки ночами устраивали в нем свои пиры и междоусобья. Отяжелевшие от сытости вороны вяло и медленно взлетали, потревоженные ленивым, с испачканной кровью мордой псом…
Воины прятали глаза, боясь встречаться взглядом с Властителем. Он знал, чего они боятся… Нет, ни его воля, ни воля Орды не были поколеблены ни смертью, ни страхом, ни упорством защитников… Но в сердце запала неясная, тоскливая тревога… Властитель помнил, как легко, словно спелый перезревший плод, падали к его ногам блистательные, богатейшие державы Азии: Бухара, Самарканд, Коканд… А этим – этим нечего было защищать, кроме жалких деревянных срубов, в которых они жили… Они погибли, все до одного, но не покорились…
Предводитель посмотрел на окруженную воинами жалкую стайку пленных: ни одного мужчины, ни одной женщины, достойной внимания не только Властителя, но даже самого последнего сотника из кипчаков… Они погибли все. Несколько старух и стариков, малые дети…
Властитель приказал уничтожить всех, детей тоже, оставив только тех, кто не выше тележного колеса: эти дети забудут свои сожженные очаги, свой истерзанный край, своих родителей и своего Бога; они будут знать только один закон. Закон смерти, и станут его детьми, детьми Орды…
…Низкорослые кони неслись наметом, сшибая желтые солнышки одуванчиков. Повозки, телеги с пленницами и с добычей остались далеко позади. Впереди шла Орда – тьмы всадников, разделенные на десятки и сотни, скованные жестокой дисциплиной, жаждущие крови, золота, власти… Они текли по равнине – грязные, грозные, раскосые… Позади – дымилась в развалинах громадная, разоренная страна, впереди… Впереди была неизвестность.
Предводитель смотрел вперед и вверх, в бездонную голубизну неба. Приближенные скакали рядом и чуть сзади: сытые, лоснящиеся, веселые от выпитого кумыса и еженощных любовных игр… Но он не желал встречаться взглядом ни с одним из своих подданных… В желтых тигриных глазах Предводителя навсегда затаились тревога и страх… А со страхом нельзя покорять мир. И еще он знал: как только любой из приближенных заметит в глубине его глаз это затаенное чувство – он сам, Предводитель, будет убит, безжалостно, мгновенно, ибо страху – не место в Орде, закон которой – смерть…
Один из приближенных, забывшись в веселом бесстрашии, рассказывал соседу что-то забавное, конь его заигрался и на мгновение вырвался на полголовы вперед… Удар дамасской сабли рассек тело до седла. Властитель спокойно обтер клинок о роскошный пурпур плаща. Труп убрали мгновенно; подданные притихли, но никто из них не задумался о причинах такого поступка или о вине убитого: власть и сила сами по себе причина любого действия; им не нужно искать оправданий или приводить доводы… Власть – это и есть закон, а закон Орды один – смерть.
Предводитель смотрел вперед и вверх, в бездонную голубизну неба… Он ведал то, чего не знали его нукеры… Орда исчезнет… Ничего не создав, ничего не воздвигнув, ничего не воплотив… О ней в этих краях останутся только легенды, но и те со временем пропадут, растворятся в бескрайних лесах и полях… Плененный монах поведал ему здешнюю поговорку: «По-гибоша, аки обры».
Когда-то этот народ был велик, воинствен и могуществен, он покорил земли, леса, города и языки… И – пропал бесследно в этой земле; никто уже не может сказать, какие они были, откуда пришли… От них не осталось ничего, кроме имени, пустого звука, носимого ветром… «…И все погибли, и не осталось ни одного обрина, и не осталось от них ни племени, ни роду…»
Для этой страны не существует никакого закона, она молчаливо, упорно и тайно хранит то, что является ее душою… И потому ему, Властителю, никогда не избавиться от мучительного страха небытия… Покориться этой неведомой тайне он не желал, а постичь – не мог.
В чем она, тайна этого народа и этой земли, называемой нежным словом, похожим и на посвист пущенной из чащобы смертоносной стрелы, и на имя здешнего желтоглазого лесного зверя, и на шепот осоки на ранней заре над сплетенными телами влюбленных – Русь…
– Русь, – повторил Корсар одними губами, открыл глаза… Вокруг была густая и темная пелена во ды, когда и как он в нее провалился – понять было невозможно. А сейчас его волокло потоком куда-то вверх, и сквозь смеженные ресницы он почувствовал свет и еще через минуту – вынырнул из омута, и оказалось, что он стоит на слабых, трясущихся ногах на отмели, а мимо несет мутную, покрытую гарью и щепой воду, всю испещренную маленькими водоворотами…
Запрокинул голову, посмотрел вверх… Чуть-чуть подсвеченное заревом недальнего пожара небо было влажным, низким, дождливым… Корсар ощутил за плечами тяжесть автомата Калашникова, передвинул его на грудь, огляделся и, бесшумно ступая сквозь разросшуюся осоку и дурман, шагнул к берегу…
…Утро выдалось сумеречным, непогодным. Облака затянули небо, накрапывал легкий дождичек. Не менее тридцати – сорока черных фигурок лежало вокруг пакгауза. Пулеметный огонь оттуда смолк, и командиры групп отдавали короткие лающие команды – бойцы в черном охватывали пакгауз плотным полукольцом, не прекращая поливать огнем из бесшумных автоматов типа «скорпион» две молчащие амбразуры. На всех – были темные светофильтровые очки, хотя день летний выдался совсем невзрачным, квелым.
Когда бойцы подобрались уже вплотную к пакгаузу – раздался огромной силы взрыв, разметавший, расшвырявший по сторонам всё: бревна, кирпич, превращенный местами в мелкую труху, фигурки в черном, деформированные ударной волной и казавшиеся мягкими, как тряпичные куклы… Они и падали на землю с безжизненным чавканьем, словно внутри не осталось ни одной целой кости. Да так, видимо, и было.
Два крытых полновесных, на базе «Газ-130» грузовых фургона, словно игрушки или щепки, перевернуло взрывной волной вверх колесами. Еще три фургончика, поменьше – тоже смело, покатило, ударило о деревья… А еще через пару минут на все оставшееся, живое и неживое, посыпались бревна разметанного пакгауза, кирпичи, глыбы камня фундамента, какие-то горящие ошметки… А на месте пакгауза зияла громадная воронка.