Чтение онлайн

– Кто ее перенес?
– спросил Энтони.
– Она, должно быть, тяжелая.

– Не знаю. Слуги моего отца, думаю, с должными предосторожностями и не видя, что они переносили: картина была упакована. Уже здесь, в подвале, мы с отцом ее распаковали и накрыли покрывалом. Ее видели только мы, а теперь еще вы.

– Помогите мне поднять покрывало, - попросил он.
– Ни за что на свете я не хотел бы повредить полотно.

Вместе они скинули покрывало. Энтони не произнес ни слова и не выказал никаких эмоций. Он только пристально рассматривал картину, приподняв брови, прищурив глаза и сжав губы. В могильной тишине подвала было слышно его глубокое и равномерное дыхание. Пакита разглядывала его и не могла устоять перед магнетизмом, идущим от человека, когда он, забыв обо всём вокруг, направляет всю свою энергию на предмет, который знает, ценит и уважает. Они стояли так довольно долго. В конце концов, англичанин словно бы очнулся ото сна, улыбнулся и небрежно произнес:

– Состояние хорошее. Ни полотно, ни рисунок не получили непоправимых повреждений. Ничего такого, что не могла бы поправить осторожная реставрация. Это великолепная работа, действительно превосходная.

– Вы по-прежнему думаете, что это оригинал?

– Да. Как случилось, что в вашей семье оказалась столь важная работа? Если вы знаете.

– Не всё. Как я уже сказала вам в первый день, у меня нет особого интереса к живописи. Должно быть, она досталась нам по наследству от какой-либо боковой ветви семьи. Как и любая знатная семья, мы обладаем родственными связями со всей испанской аристократией. Наше генеалогическое древо - сущая неразбериха. Это объясняет многое из нашего наследия и большинство наших недугов.

– И каковы ваши недуги?

– Обычные: эгоизм, апатия, высокомерие и недостаток здравого смысла.

– Боже... Кто еще знает о существовании этой работы?

– Никто. Каким бы странным это ни казалось, но на протяжении нескольких поколений существование картины хранилось в секрете. Определенно, из-за ее темы. В дополнение к тому, что я уже сказала, мы еще скромные и святоши.

– Но она была внесена в записи, - проронил Энтони.

– Да, ее первые перемещения должны быть описаны. Последовательное наследование должно было проходить тайно, без официальных объявлений, по очевидным причинам. Если эти документы существуют, то находятся в каком-либо архиве на чердаке какого-нибудь дома, бог знает, какого именно. Со временем их могут обнаружить, но я сомневаюсь, что они увидят свет именно тогда, когда нужно. Сейчас, к несчастью, мы полагаемся лишь на ваши догадки. Вам не холодно?

– Да, довольно холодно. Но мне нужно время. Вы могли бы оставить меня одного?

– Не может быть и речи. Почему вы не говорите, о чем думаете?

– Я расскажу вам это с огромным удовольствием, когда мы выйдем отсюда. Я очень благодарен вам за то, что вы позволили мне ее увидеть и посвятили мне свое время.

– Не благодарите, - возразила девушка.
– Я тоже попрошу вас об услуге.

– Вы можете на меня рассчитывать, если это в моих силах, конечно, - отозвался Энтони.
– И разъясните одно мое сомнение. Какой-нибудь из ваших предков занимал важную должность в Италии?

– Однажды я слышала, что один из предков по отцовской линии был кардиналом. Вам это поможет?

– Думаю, да. Накроем картину.

Они вновь укутали полотно покрывалом. Когда они уже собирались уходить, лампочка на потолке начала мигать и погасла, оставив их в полнейшей тьме.

– Вот ведь дрянь!
– хладнокровно произнесла Пакита.
– Расплавилась лампочка. Или началась еще одна проклятая забастовка. Могут пройти часы, прежде чем вернется свет; если мы не выйдем отсюда, подхватим воспаление легких. Не двигайтесь, можете ушибиться. Дайте мне руку и попытаемся дойти до двери в сад. Я знаю подвал лучше вас.

Англичанин легко нашел руку девушки. Рука была холодная, и он с силой ее сжал.

– Вы не боитесь темноты?
– спросил он.

– Как и все остальные, - ее голос был твердым.
– К тому же я не одна.

Они продвигались как можно медленнее, осторожно переступая ногами. В темноте холод стал еще более лютым, а время, казалось, остановилось.

– На ощупь все кажется более далеким, - произнесла Пакита.

– Идите осторожно, не сбейтесь с пути, а то мы окажемся в каком-нибудь шкафу.

– Это вас стоило бы туда поместить, за глупость, - ответила она.

Вскоре они добрались до двери, связывавшей подвал с садом. Освободив руку и повозившись немного с ключами, Пакита открыла ее. Их глаза привыкли к темноте и поэтому внезапный свет их ослепил. Пакита закуталась в шаль, высунула голову и убедилась, что снаружи никого нет. Энтони вспомнил, что двумя днями ранее она обнимала его в этом же самом месте. Поддавшись порыву, он обнял ее. Пакита не сопротивлялась, но отвернулась и сказала:

– Не привыкайте к этому.

Они отстранились и скрытно пересекли сад. Перед железной дверью Пакита обронила:

– Прямо за вами, в Серрано, есть одно кафе, которое называется "Мичиган". Ждите меня там. Я присоединюсь к вам через минуту.

– До ХХ века, - Энтони начал говорить без паузы, как это делают лекторы, - в испанской живописи не существовало жанра ню. Первое исключение - "Маха обнаженная" Гойи, а второе - более раннее и существенно более примечательное - это "Венера" самого Веласкеса. Причина этого очевидна: заказы на живопись в Испании приходили из церкви и, в меньшей степени, из королевского дома, то есть все они содержали религиозные образы, были портретами или изображали житейские сцены. В Италии или Голландии дело обстояло иначе. Там дворяне и богачи заказывали картины для украшения салонов и, так как обладали менее строгой моралью, охотно принимали мифологические сюжеты с обилием женской обнаженной натуры. Испанские художники того времени обладали техникой ню, но применяли ее лишь к мужской анатомии: в сценах мученичества и бесчисленных распятиях и снятиях с креста. В этом смысле, как и в других, Веласкес занимал привилегированное положение: будучи придворным, он получал частные заказы и мог писать во всех жанрах, включая мифологический: "Триумф Вакха", "Кузница Вулкана" и многие другие. Среди них "Венера с зеркалом", которая сейчас находится в Национальной галерее Лондона, и это первая картина жанра ню в испанской живописи, долгое время являвшаяся уникальной.

В кафе "Мичиган" посетителей было немного: места у стойки пустовали, и лишь половина столиков была занята. Время завтрака уже заканчивалось, а час обеденного перерыва еще не наступил. Двое одиноких посетителей читали газеты: один - "АВC", а другой - "Эль Соль"; третий что-то писал с улыбкой на губах; офицер-артиллерист молча курил, рассеянным взглядом изучая потолок. Возле окна сидели две сеньоры среднего возраста и упоенно болтали, не умолкая ни на минуту, забыв даже про еду. На столике перед ними стояли две чашки кофе с молоком и сахарное печенье, лежали молитвенники и аккуратно сложенные черные мантильи.

Энтони восхищался разнообразием заведений, которыми располагали жители Мадрида. Даже прославленные венские кафе, где он провел столько часов между визитами в музей Истории искусств, были несопоставимы с кафе Мадрида. Венские кафе производили на него досадное впечатление театральности и декаданса: в Мадриде же, напротив, в этих полных жизни заведениях не было ничего устаревшего. В кафе Мадрида, в отличие от венских, стены не были покрыты зеркалами, потому что мадридцы в них не нуждались: в кафе Мадрида посетители смотрели прямо друг на друга, с искренним любопытством. Но в этой непринужденности не было ничего плохого, потому что в мадридских кафе с легкостью смотрят и с такой же легкостью забывают. Всё это являлось частью сладкого потока жизни в этом веселом, щедром и поверхностном городе.

Тем не менее, эйфория, производимая окружающей обстановкой, компанией Пакиты и возможностью разговаривать с ней на свою любимую тему, не заставили он забыть о том, что в его руках находилось дело, обладающее чрезвычайной важностью для многих людей, начиная с самого Энтони, чья профессиональная карьера приняла бы неожиданный оборот в случае, если он бы подтвердил свои подозрения и не совершил непоправимую ошибку.

– В сороковых - пятидесятых годах XVI века Веласкес достиг пика своей славы, - начал он, стараясь придать своему голосу самый равнодушный тон.
– Помимо своих обязанностей придворного художника, он также принимал заказы от представителей дворянства и духовенства. Одним из таких заказчиков был дон Гаспар Гомес де Аро, сын маркиза дель Карлио, который, если верить герцогу и графу де Оливаресу, в действительности был внебрачным сыном самого Филиппа IV. Не знаю, знакома ли вам эта история; если и не знакома, в данном случае это неважно. Важно другое: дон Гаспар был весьма сильной личностью и страстным коллекционером. Он заказал Веласкесу картину на мифологический сюжет; короче говоря, заказал ему нарисовать обнаженную Венеру, подобную той, которую написал Тициан. Несмотря на необычность такого заказа, Веласкес писал картину с явным удовольствием, если судить по результату. Когда картина была готова, дон Гаспар с величайшей осторожностью перевез ее в свой дворец, и в течение долгих лет ее никто не видел. Когда же она наконец явилась миру, никого из действующих лиц этой истории уже не было в живых.