Чтение онлайн

Но, создавая проблемы, чёрный как бы посылал на хрен армию и всю систему, которая призвала его в ряды вооружённых сил, надела на него форму, дала в руки винтовку и послала на другой конец света воевать и погибать.

И кто мог его за это винить?

Война во Вьетнаме была войной белых. У чёрного же была своя война на родине, дома, там, где раскинулись Нью-Йорк и Чикаго, Новый Орлеан и Даллас, Уоттс и Сан-Франциско.

Чёрный говорил, что его проблема – Белый, а не Вьет Конг. Вьет Конг никогда не называл его "ниггером"…

Белые офицеры относились к чёрным солдатам как к притворщикам, считали, что те специально отказываются выполнять приказы, чтобы заграбастать себе блатные места в тылу, освободившиеся для белых. Это только усиливало расовые проблемы – неравенство среди рядового состава, но вместо решения проблем колесо совершало оборот – и всё повторялось. К счастью, расовые проблемы рассеивались в бою. Там это был просто вопрос жизни и смерти, там белые и чёрные зависели друг от друга и должны были доверять друг другу.

Никогда не видел, чтобы во вьетнамских окопах встречались надписи "Для цветных" или "Только для белых". Зато таких знаков сегрегации было полно в пивнушках Луизианы.

Но и в тылу, и на передовой, как только наступало затишье, "братья" сходились, и все расовые проблемы Америки Прекрасной возвращались назад, как фальшивая монета.

Во Вьетнаме, вдали от родных, все страдали от одиночества. Продажные девки могли на время ослабить боль в паху, но не боль в сердце.

В тылу солдаты иногда ругали звуки ночи : рёв миномётных и артиллерийских снарядов, выпущенных для поддержки полевых операций, мешал им спать.

Находясь в безопасности, они забывали или, скорее, не знали, чтo эти звуки значили для бедных ребят, затаившихся в засаде на рисовом поле по пояс в воде.

***

Дорогие мама и папа…

Противник здесь активизировал свои действия…

Мой отпуск в Бангкок удался на славу!

Я почти забыл ваши лица, но скоро вернусь домой…

С любовью,

Брэд

*****

Через два дня в нашем передовом районе устроили вечеринку с пивом. Пригласили всех. Закупили пиво по 15 центов за бутылку, из Сайгона привезли девчонок развлекать парней с полного одобрения штаба бригады.

Ярко украсили пустое здание, оставшееся после французов. Сколотили танцевальную площадку и бар. Наняли филиппинский оркестрик исполнять музыку – от рок-баллад до попурри из старых добрых шлягеров, таких как "Я хочу домой, о, как же я хочу домой".

Казалось, получился прекрасный вечер отдыха. Все пили и веселились. Танцевали с девчонками, и девчонкам тоже это, похоже, нравилось…

Так, по крайней мере, вечер начинался.

Всё было так же, как в клубе ЮСАРВ, но за одним очень важным исключением. В ЮСАРВ почти все были белыми, состоящими на тыловых должностях : кто на почте, кто на учёте потерь, кто при финансовой службе, на кадровом учёте и так далее.

В Кат Лай же на вечеринку пришли настоящие бойцы, и подавляющее большинство среди них составляли чёрные.

По ходу вечеринки белые кучковались с белыми, чёрные – с чёрными. Пиво текло рекой, и к 22-ум часам, через два часа после начала, все были уже в изрядном подпитии, и пар засвистел из всех щелей. Плюс между белыми и черными росло соперничество из-за девок.

В воздухе разлилось электричество. Его можно было почувствовать. Напряжённость между белыми и чёрными становилась всё очевидней. Слишком громко ругались из-за давалок. Слишком часто острили. Много и нервно смеялись. Обстановка могла взорваться от одной искры.

И такая искра проскочила. Вспыхнула возня из-за девчонки. Белый попытался оттеснить чёрного, чёрный упёрся, и – замелькали кулаки.

И вот уже общая свалка. Чёрные против белых. Переворачиваются столы, бьются бутылки, разбиваются головы, в ход идут стулья и осколки стекла, как дубинки и ножи.

Появляются раненые. Приезжает военная полиция. Девки носятся кругами, визжат и ищут выхода.

Но полицейских мало, и они ничего не могут сделать.

Когда драка кончилась, 13 человек увезли в госпиталь на штопку.

В самом начале драки я вышел на улицу. Никому я не хотел зла и уж точно не собирался драться из-за какой-нибудь вьетнамской тёлки, которую знать не знаю и ведать не ведаю.

Девок погрузили в автобус и вернули в Сайгон. На другой день объявили, что в 199-ой бригаде вечеринок больше не будет.

Всем было наплевать. Нам оставалось совсем чуть-чуть, чтобы переживать по пустякам.

"В июне, на день рождения, Мэрилу прислала мне зажигалку и портмоне. Я ничего не говорил ей, однако эти вещи пришлись как нельзя кстати. Потому что свою зажигалку "Зиппо" я потерял, а новое портмоне из слоновой кожи развалилось от сырости под муссонными дождями".

В русских романах люди часто едут в поездах и по ночам выкладывают незнакомцам такие секреты, какими никогда не поделились бы со своим ближним. Нечто подобное происходило между мной и Мэрилу. Почти весь срок службы я переписывался с нею. Такое общение скрашивало казарменное одиночество и наполняло душевную пустоту хоть каким-то содержанием.

Пока я был за морем, мы делились сокровенным. Это было легко, потому что нас разделяли 10 тысяч миль Тихого океана.

Я делился своими армейскими трудностями и приключениями на передовой, но никогда ни словом не обмолвился о сексуальных выходках в Сайгоне и Бангкоке. Думаю, что, как все парни, я верил в двойные стандарты.

Мы оба были одиноки и беззащитны. Мэрилу отходила от тяжёлого развода, а я превозмогал летнюю любовь, которая умерла только зимой.

Мы чувствовали привязанность друг к другу, как будто между нами существовало нечто интимное, хотя мы даже не встречались. Её письма придавали мне бодрости, и я с нетерпением ожидал встречи с ней после демобилизации.

Мысль о том, что мы сошлись по переписке, когда нас разделяло полмира, хотя выросли в шести кварталах друг от друга, – мысль такая казалась мне нелепой. Но она была для меня всем, и я был для неё всем, а на свете и не такое случается.