Космиты навсегда
Шрифт:
— Ну, прямо как Ян!
— Дорогая, это невозможно. Уйдем.
— Милый, но ведь это Ян! — Она подергала меня за рукав. — Почему ты не признаешься? Ян! Как ты тут оказался?
— Хватит, это не он! Не сходи с ума! — повысил голос Антошка, но она не прореагировала и продолжала истерично дергать меня за рукав, требуя признаний и объяснений. Потом заявила, что я срочно должен идти в милицию и все рассказать, обещала любую помощь, потом сердобольно приглашала в гости, посмотреть, как они теперь живут, отведать свежеприготовленного томатного супа с сыром и выпить кофе. Антон безуспешно пытался ее оттянуть, ныл, что пора идти домой, что ему надо заняться диссертацией и упорно твердил, что я это не я, потом они начали ругаться и доказывать каждый свою правоту посредством крика.
Я задумчиво сидел с каменным лицом и выяснять, почему Антоша отрицает тот факт, что я сижу на ступеньках, мне совершенно не хотелось; также я не испытывал желания объяснять им, что я двойник из другого мира.
Меж тем Светка заткнула рот мужу и продолжила увещевания. Обещала помочь по комсомольской линии: дескать, нынешний созыв райкома комсомола очень лоялен, а она в нем председательствует, обещала составить мне протекцию для предъявления в горком партии, даже посулила денег, дабы я смог выкупиться из рабства…
Что за бред?! Я, признаться, не понял, что такого мой двойник натворил, чтобы идти и сдаваться в милицию, нуждаться в протекции партийных воротил, и откуда вообще вдруг взялась такая забота о моей скромной персоне со стороны Светы. Или отношения моего двойника со Светой зашли гораздо дальше первой любви, или здесь все такие добренькие!
Потом она пустилась в рассказ о том, как сложились судьбы наших одноклассников: кто состоит в КПСС, а кто до сих пор в комсомоле, у кого какая работа, у кого сколько детей, кто сколько получает денег, кто на каких автомобилях ездит, кто и какой общественно-полезной работой занимается и все такое прочее. Вот зануда! Если она пыталась таким образом вынудить меня раскрыться и признаться, что я — Ян, то она жестоко просчиталась! Описанные ею счастливые картины семейного быта меня ужаснули! Я везде — как дома, а все свое ношу с собой; быта я попросту боюсь, а на моих оседлых одноклассников мне наплевать! Я не хочу их ни видеть, ни слышать о них, ни стать такими, как они…
Антон опять попытался угомонить супругу и доказать, что я не Ян, и они опять начали спорить и указывать на меня пальцами, излагая свои доводы.
Тут я понял, что этих людей я не знаю. Я плохо знал их в своем мире, потому что наши пути разошлись давным-давно, а этих двух голубков я не знаю и подавно. Я вдруг понял, что они мне не интересны, — ни эти, ни те, другие, что остались в моем мире; я понял, что говорить нам не о чем, что их семейных забот мне не понять, что между моим буйным и их тихим образом жизни — бездонная пропасть. Не интересны мне их разговоры, их быт, их автомобили и их общественная нагрузка! Их доброта мне подозрительна, их манера говорить обо мне, словно меня здесь нет, неучтива, да и пялиться на меня так, как будто бы я экспонат кунсткамеры — тоже не признак хорошего тона! И за рукав меня дергать не хрен! Они, конечно, хорошие ребята, но лучше бы они засохли на пододеяльнике! Я почувствовал, как во мне закипает гнев. К черту мою первую любовь! Теперь я взрослый дядька и в первую любовь, возникающую до развития вторичных половых признаков, больше не верю! Нет такой любви, а есть лишь тест для высших приматов, есть лишь запрограммированная природой проверка соответствия первичных половых признаков и внутриутробной подкорковой закладки сексуального поведения. А что до Антоши — то я еще помню, как он на меня стучал учительнице, и как я его за это пырнул шариковой ручкой! Да какого черта они вообще ко мне привязались! Нет у них, что ли, других забот!
Я задумался, на каком языке их послать куда подальше. На русском не годится — это укрепит Светку в подозрении, что я — Ян; немецким я не владею, а вот с английским управлюсь. К тому же раб у корчмы «Иван Подкова» говорил на этом языке, значит, бывают англоязычные рабы.
— Стоп факэт май брейн энд фак аут! — ядовито прошипел я, вложив в свой голос всю ненависть и презрение, на которые был способен. Я аж сам испугался своей убедительной интонации, правдоподобно получилось, хотя ненавидеть или презирать эту пару у меня нет никаких особенных причин.
Парочка отшатнулась, Антоша подхватил супругу под руку, и они быстрой походкой заспешили прочь.
— Вот видишь! — услышал я торопливые слова Антона. — Этот раб английского происхождения, а Ян уже давно…
Дальше я не расслышал. Я выплюнул сигарету, сунул открытки в карман, поднялся, взглянул вслед уходящей парочке и пошел в противоположную сторону. Я не знаю этих людей! Я не знаю здесь абсолютно НИКОГО! Я здесь чужой. Все мои сантименты по поводу ассимиляции с этим обществом растаяли в один момент. Нечего мне здесь делать, обойдусь без семьи, уютных, чисто вылизанных двориков, кульков туалетной бумаги, работы в рекламной компании и общественной нагрузки по линии комсомола. Господи! Неужели я серьезно об этом размышлял! Меня, видать, что-то укусило! Вид этой безобидной семейной пары подействовал на меня отрезвляюще. О чем я думал?! Угомониться — это значит подохнуть от скуки, пустить корни — значит одеревенеть, а обретенный уют — это то, что разжижает мозги и способствует отрастанию огромного, жирного, сытого живота. К дьяволу такую жизнь! А посеять семя можно и без вышеперечисленных ужасов!
Нет… пора домой, пора снова окунуться в грязь и пот родного мира, — в той грязи я умею отлично плавать, и она великолепно стимулирует интеллект, а в здешней, чистой и незнакомой воде, я утону, растворюсь, отупею и стану добрым комсомольцем-семьянином вроде Антоши, а это не моя судьба. Не хочу я умирать от старости на обоссаных простынях, даже если рядом будет кто-то, кто подаст мне мифический стакан воды. Я хочу сгинуть, как отец: пиф-паф — и сразу в ад, без долгих корчей, без отпущения грехов, лишь успев заглянуть в черное дуло, несущее смерть…
К слову, такая финита ля комедия может вполне настигнуть меня завтра… Не беда, сейчас вернусь в гостиницу, затащу Герду в постель и сделаю все так, как будто это в последний раз в жизни — вот и все приготовления к возможной встрече с Хароном! Не завещание же писать, в самом деле! Перед вероятной смертью всегда надо уметь выделить главное, типа плотских утех, а на второстепенные вещи вроде завещания, уплаты налогов и долгов можно и наплевать…
Я потерял интерес к осмотру города и направил пятки обратно, в сторону гостиницы. Я шел по деловой части города и вдруг обнаружил над шикарным входом в величественное здание вывеску «Колумбийское метро. Киевский филиал». Вот те на! Мне почему-то представлялось, что это таинственное «метро» — вещь сугубо подпольная и всячески преследуемая отделом по борьбе с наркотиками. Ан нет! Здесь у них офис, облицованный мрамором, не очень изящный слоган «Мы преодолеваем тысячи километров одним напасом» и географические контуры земной суши, лаконично вплетенные в вывеску. Процветающая контора. Я зашел внутрь…
Большой холл в темных тонах, за конторками сидят дивной красоты женщины — явные потомки испанских конкистадоров и индейцев, — тлеют благовония, воссоздан дух китайской курильни опия…
— Чем мы можем вам помочь? — Ко мне подошла чернявая конкистадорка-искусительница, явная мечта сексуального маньяка, — наверно, менеджер здешней курильни…
«Взял в плен меня страшный Фернандо Кортес, и я повторял от зари до зари — каррамба, коррида и черт побери…». Ответить именно таким образом был мой первый порыв. Плените меня, о длинноногая испанка, иначе я захвачу вас в кровавом сражении! Каррамба! Абордажные крюки приготовить! Сабли наголо! Мужчин убьем, женщин изнасилуем! Жизнь прекрасна…
— Синьорита, — сказал я, — можно мне прайс-лист?
— Возьмите. — Мне передали прайс-лист и целый ворох рекламных буклетов.
— Хотите что-нибудь еще?
Конечно, хочу! Но если я начну воплощать возникшие желания в жизнь, то набегут охранники и попытку изнасилования менеджера грубо пресекут отработанным ударом дубинки по моему черепу. На то мы и человеки, чтобы сдерживать свои внезапные сиюминутные желания…
Я вышел из офиса, разглядывая буклеты, на которых были изображены «станции» — шикарно обставленные комнаты, совсем не похожие на той сарай, в котором я очутился. Странно, вполне очевидно, что эти «станции» располагаются прямо в этом здании. Как тогда увязать этот факт с заявлениями Сика-Пуки о том, что это «отравленная местность»? Я не верю, что киевская мэрия позволила «отравить» хотя бы одно здание. Ладно… с этим разберемся позже. Я заглянул в прайс — ни черта себе расценки! Начиная от трех тысяч рублей за «поездку». Сдается мне, что это форменный грабеж…
Я вышел на площадь Миколайчука и вошел в здание Главпочтамта. Там поискал окошко с табличкой «горсправка». Такого окошка не нашлось, зато обнаружилась зловещего вида компьютерная информационная система, напоминающая внешним видом огромный черный гроб.
Интерфейс оказался абсолютно логичным и понятным, и я ввел ключевые слова для поиска — Ян Олексович Подопригора. Помню, был у меня грандиозный план забухать со своим двойником, но на это времени уже нет, так что я хотел просто удовлетворить свое любопытство и по возможности выяснить, что же это за такой таинственный чувак, во что он влип и зачем ему помощь. Сидит ли он в тюряге, или сторчался и гниет в наркологии, а может, его похитили лютые арийцы и загнали в рабство? Судя по реакции встреченных мною одноклассников, с ним произошло нечто подобное, причем довольно давно…