Чтение онлайн

А потом на канале связи раздался визг. Короткий, полный чистой боли. Затем, сдавленный голос Лены, пропитанный шоком:

— Он… его ударило. Шланг…

Её слова тонули в статическом шуме. На мгновение связь оборвалась.

— Лена, повтори, что у вас произошло?

— … лопнул… ударил, как кнут… его швырнуло назад. Удар в шлем… прямо в лобовую панель. Я… он не дышит. Он не дышит! — её голос сорвался на крик, переходящий в истерику. — Хотчкис погиб!

Секунду никто не двигался.

Мы будто окаменели, пригвождённые к месту словами Лены. Потом я отвёл взгляд от дисплея и выдохнул, чувствуя, как будто мир чуть накренился, а воздух в лёгких стал вязким и тяжёлым.

— Лена, возвращайся, — произнёс Войтов глухо.

Она не ответила сразу. Только спустя полминуты, которая показалась вечностью, в канал пришло сухое, обрывочное сообщение:

— Принято.

Когда она вернулась, её скафандр был забрызган чем-то тёмным, а движения были резкими и нервными. Мы уже остановили насосы, понимая, что всё кончено. Уровень топлива остановился на отметке в девяносто шесть процентов от запланированного объёма пополнения.

Тем сильнее душила обида — Хотчкис погиб из-за настолько мизерного остатка топлива, который для нас уже практически ничего не решал.

Лена передала запись с нагрудной камеры скафа. Никто не стал спрашивать подробностей, никто не задавал лишних вопросов. Видео было красноречивее слов. Давление взлетело всего за секунду, шланг вздулся, как пузырь, и в следующую долю секунды произошёл разрыв. Удар реактивной струи пришёлся прямо в шлем Хотчкиса. Угол и сила оказались фатальны.

…

— Декстер, нам нужно поговорить, — Ниамея перехватила меня в коридоре «Церы». Её голос был тихим, но в нём слышалась какая-то новая, едва уловимая нотка беспокойства.

— Только не говори, что снова что-то случилось, — взмолился я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Последние дни были наполнены слишком большим количеством плохих новостей.

— Нет, у нас всё в норме, насколько это можно считать нормой, — она слабо улыбнулась, но улыбка не достигла её глаз. Они были напряжены, а взгляд то и дело скользил по коридору, словно она опасалась, что нас кто-то подслушивает. Было очевидно, что она чем-то сильно встревожена.

— Грон? — предположил я, ведь космодесантник был её главной заботой.

— Нет, он в порядке, ну то есть будет… в общем ты понял, что имею в виду, — она отмахнулась, почти нетерпеливо. — Нам просто нужно поговорить. Наедине.

— Хорошо, — кивнул я, усаживаясь на ближайший ящик с припасами.

— Не здесь. Лучше давай прогуляемся на ковчег, — её слова заставили меня удивлённо приподнять брови.

— Доктор Блюм сейчас будет занят перемещением Грона на корабль, — открыто намекнула она на предмет предстоящей беседы, словно прочитав мои мысли.

Вот оно что. Ниамея решилась наконец обсудить наш тайный союз. А точнее, учитывая её скрытность, именно нашего общего партнёра — старика Валентайна. Я почувствовал, как в груди зародилось предвкушение: этот разговор мог пролить свет на многие тёмные моменты нашего положения.

Мы покинули «Церу», миновали шлюз, и вскоре оказались в переходной секции между старыми грузовыми отсеками ковчега. Здесь редко кто-то ходил. Место мрачноватое — система вентиляции работала с перебоями, издавая хрипы и свист, по стенам шли ржавые трещины, из которых сочилась какая-то слизь, и свет все время мерцал, погружая коридоры в мигающий полумрак.

Ниамея шла впереди, быстрым, нервным шагом. Я чувствовал, как напряжение исходит от неё волнами, почти физически ощущая её беспокойство. Она всё время оглядывалась, будто кто-то мог вынырнуть из тени, её глаза шарили по сторонам. Наконец она свернула в одну из тупиковых ниш, старый технический отсек с грузовым лифтом.

— Ниамея, что случилось? — спросил я, уже не скрывая беспокойства. Девушка была сама не своя, она слишком сильно нервничала.

Она не ответила сразу.

Провела рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть тревогу, но движения получились неестественно зажатыми. Ниамея повернулась ко мне. Её глаза, обычно такие живые, выглядели холодными и отстранёнными.

— Декстер, я беременна.

Я моргнул, пытаясь осознать услышанное. Слова Ниамеи повисли в затхлом воздухе технического отсека.

Беременна?

Мозг отказывался воспринимать информацию, которая совершенно не вписывалась в ту картину, что я ожидал. Я таращился на неё, не в силах произнести ни слова. Все мои мысли о Блюме, о заговоре, о выживании — всё это растворилось в этом шокирующем заявлении. В горле пересохло, и я почувствовал себя полным идиотом, молчаливо глядя на девушку, которая, кажется, с нескрываемым удовлетворением наблюдала за моей реакцией.

— Кхм… но я то здесь причём?

— Ты должен был об этом узнать, чтобы понять, — продолжила она, и её голос стал ещё ровнее, почти гипнотическим.

— Понять что? — наконец выдавил я из себя, чувствуя, как немой ступор медленно отступает.

— Почему я так поступаю, — ответила она, и в её словах прозвучала какая-то странная решимость.

В этот момент я ощутил легкое покалывание в шее, будто меня ужалила оса. Инстинктивно дёрнулся, но было поздно. Ниамея вколола мне что-то из инъектора, который она держала в руке, до последнего момента умело скрывая его от моего взгляда.

Прежде чем я успел что-то сказать, тело онемело, наливаясь невероятной тяжестью, словно внезапно на ковчеге сила гравитации возросла в несколько раз.

Мышцы отказали, голова закружилась. Я рухнул на колени в опасной близости к открытой лифтовой шахте, откуда тянуло ледяным сквозняком и медленно сполз по стене вниз. В голове стучало, зрение помутнело, и только теперь, в оцепенении, я заметил стоящего в тени неподалеку доктора Блюма.

— Вы не оставите нас? — он вышел на свет. — Я хотел бы проститься с Дектером с глазу на глаз.

— Прости, Декс, — бросила напоследок Ниамея, даже не взглянув на меня.

Она спешно покинула помещение, и тяжёлая дверь отсека захлопнулась за ней с глухим металлическим лязгом. Звук этот показался мне приговором. Я остался один, распростёртый на полу, тело отказывалось повиноваться, а разум всё ещё пытался осознать масштабы предательства.

— Почему… сейчас? — собрав волю в кулак, я смог сквозь хрип выдавить из себя вопрос. Каждое слово давалось с трудом, горло саднило, а язык казался чужим.