Чтение онлайн

Кроме «солярия» на крыше у меня появилось ещё одно крайне интересное ежедневное занятие. Я снова обнаружил телефон, причём прямиком в госпитале, в неработающей его части. Хотя эта часть госпиталя не работала, зато обнаруженный в ней телефон работал превосходно — слышимость была как будто звонишь в соседний дом. Звонил я разумеется не в соседний дом, звонил я в Россию. Звонил часто, говорил долго — было скучно и я развлекался. Звонил всем кому только мог. Родителям в первую очередь. Естественно родителям врал, говорил, что нахожусь сейчас в Боснии. Родственникам тоже врал. А вот друзьям я рассказывал где сейчас нахожусь, но без подробностей — вдруг враги прослушивают. Если раньше я старался подолгу не разговаривать поскольку понимал, что за переговоры нужно будет кому-то платить, то теперь я не стеснялся. Причиной такого поворота в моём поведении было вышеупомянутое отношение сербов к нам. Я говорил подолгу, иногда часа по полтора-два. Кроме меня позвонить на Родину приходили практически все наши парни. Телефон не простаивал без дела ни днём, ни ночью. Кажется, в дальнейшем, когда в госпиталь прибыл офицер-медик из России, доступ к телефону нам был запрещён, но тогда мы уже наговорились вдоволь и телефон нам был уже не нужен.

Однажды днём, когда я стоял на посту на въезде в госпиталь, ко входу подъехал автомобиль из которого вылезла группа албанов. Албанцы привезли в больницу толстую старуху, видимо какую-то свою родственницу. Они показывали знаками что у бабки болит живот. Эти албаны были грязные и неопрятные и как мне представляется проблемы с животом у этой старухи возникли по причине нечистоплотности в еде. Я встал у них на пути и начал выяснять «какого хуя им тут надо». Сербка, дежурная медсестра, также подошла к ним и стала интересоваться чего они хотят. По лицу медсестры было видно, что она не горит желанием обследовать, и уж подавно лечить албанскую старуху.

Я ждал когда сербка пошлёт албанов куда подальше и был готов помочь им туда и отправится. Сербка, заметно злясь, косилась на меня, однако албанцев не прогоняла. Я решил ей немного помочь и в шутку предложил вылечить старуху собственноручно, при помощи автомата. Я сказал, что если выстрелить бабке в голову то живот у неё болеть уже точно не будет. Хотя это была шутка, тем не менее я с удовольствием бы прострелил этой старой ведьме башку. И не только из-за желания облегчить её страдания. В отличие от застигнутых мною врасплох несмышлёных пацанов эта старая албанка точно была повинна в творящемся вокруг беспределе. Помимо того, что она была взрослой оккупанткой (за одно это она заслуживала смерти) она наверняка произвела на свет и воспитала какое-то количество выродков что сейчас мародёрствуют, грабят, насилуют и убивают.

Моя шутка сербке не понравилась и она одарив меня неприветливым взглядом повела албанку в госпиталь. Один из прихвостней старухи, вероятно её сын или родственник, пошёл за ними. Сербка видимо не хотела лечить эту бабку и ждала что я прогоню её. Я в свою очередь был готов применить силу, но ждал указаний от медсестры. Ей достаточно было сказать мне, что это чужие люди и им здесь не место и я бы отправил албанов куда подальше, но сербка ничего так и не сказала. Как я понимаю она хотела чтобы я сам принял решение и сам его исполнил, а она вроде тут не причём. Типа того что как-то не хорошо со стороны смотрится когда врачи прогоняют больную бабушку. Подошедший ко мне Командир был более красноречив чем сербка и поинтересовался зачем я пустил в больницу эту старуху. Я ответил, что пропустил её после того как за ней пришла медсестра и провела её. Командир напомнил мне о том, что албанцы мусульмане и они настроены по отношению к нам враждебно, а следовательно среди них могут оказаться террористы-смертники.

Мусульманам в этом вопросе никогда нельзя доверять: любой из них может оказаться радикалом, следовательно и террористом может быть кто угодно, хоть ребёнок, хоть старик. Я не оговорился, всё многократно проверено и подтверждено жизнью. Или смертью, с какой стороны посмотреть. Бабка как нельзя лучше подходила на эту роль (своё отжила) и её толщина вполне могла объясняться десятью килограммами тротила обвязанного вокруг тела. Это конечно только теория, на практике расправиться с нами можно было значительно проще, во всяком случае не тратя для этого живую бомбу. Бабка была обычной грязной албанской старухой и госпиталь не взлетел на воздух. Вскоре бабку вывели из госпиталя, как её там лечили мне не ведомо. Албаны загрузились в машину и отчалили восвояси.

Земфира продолжала петь про СПИД, неизвестный исполнитель продолжал петь про «ультрамарин-адреналин», но мы уже не чувствовали себя столь кайфово как прежде. Кураж от ощущения собственной крутости стал уходить от нас. Кураж уходил в небытие также как немного ранее ушло от нас и чувство глубокого дискомфорта вызванное невозможностью помочь сербам. В нас осталась только нереализованная агрессия, а к ней добавилась и накопившаяся за напряжённый месяц усталость. Усталость как физическая, так и психологическая. Мы продолжали выпивать почти каждый день, но на приключения и геройства нас уже не тянуло. Нам окончательно стало ясно, что помогать сербам мы не будем, воевать с албанами мы не станем и все самые интересные события уже кончились. Начиналась повседневная жизнь оккупированного Косово.

Стало сходить на нет фронтовое товарищество — мы становились опять такими же как были до начала опасного марша. На практике это выражалось в том, что каждый из нас стал общаться только с теми, с кем ранее общался. С ними он делился чем-либо, помогал им чем мог, а с остальными сослуживцами поддерживал отношения по принципу «каждый сам по себе». Мы снова стали такими, какими бывают русские люди в обычной жизни, то есть недружными. Между некоторыми парнями возобновились давние раздоры. Помноженные на чувство нереализованной агрессии они могли привести к самым печальным последствиям — мы были далеко не хилыми людьми и что самое главное, всё время находились при оружии. От самых худших последствий нас спасала, как мне представляется, уже упомянутая усталость. Многим просто вообще ничего уже было не надо. Я говорю не столько про наш пост (у нас как раз таки было в общем-то тихо), сколько про ситуацию в батальоне в целом. Информацию об общем состоянии нашего распустившегося войска мы получали каждый день от заезжавших к нам пацанов. Парни ездили на различные мероприятия, типа уточнения обстановки или переговоров и иногда заезжали к нам.

Парни привезли важную новость: подкрепление из России вышло и движется сюда по железной дороге через территорию Греции. Кроме того, на самолётах также уже прибыло определённое количество наших сил и вероятно нас скоро заменят. В подтверждении этих слов чуть позже к нам прибыл военный медик в каком-то большом звании. Кажется он был подполковник, точно не помню. Он сразу занялся осмотром госпиталя, видимо командование в дальнейшем планировало развёртывание на его базе нашей медицинской части. Медик держался обособленно и как правило общался с нами через нашего Командира. Наш Командир с ним мало контактировал.

К осмотру госпиталя медик относился весьма серьёзно: он тщательно инспектировал все его помещения. Однажды он продемонстрировал мне свою принципиальность. В одном из помещений было складировано огромное количество чистых белых пластиковых канистр объёмом не то пять, не то десять литров. Я подумал, что эти канистры вполне могут пригодиться мне для питьевой воды — мало ли как дальше дело пойдёт. Я взял штуки четыре и не таясь двинулся с ними через госпиталь к своему БТРу. По дороге мне встретился военный медик который увидев у меня в руках канистры приказал мне вернуть их на место. Я сказал ему, что канистры мне нужны для дела и что там где я их взял их валяется полным-полно и от того что я взял себе четыре штуки там явно не убудет. Медик надулся как индюк и стал читать лекцию о том, что нехорошо присваивать себе сербское имущество, что всё имущество в госпитале посчитано, ну и всё такое прочее. Он пафосно выступал пару минут после чего приказал отнести канистры обратно. Я отнёс. На следующий день этот принципиальнейший человек предложил мне несколько вышеупомянутых канистр если я помогу ему навести порядок в одном из помещений. Как будто не он вчера «толкал речь» о недопустимости присвоения этого имущества. Не уважаю и не люблю двуличных людей. Разумеется я не стал ему помогать, мотивировав свой отказ необходимостью нести службу по охране госпиталя. Приказать он мне не мог, я ему не был подчинён. А канистры я всё равно взял себе, но не четыре, а две. Правда они мне в дальнейшем так и не пригодились. Разрешения у «принципиального» доктора я естественно не спрашивал.

Я стоял на посту (сидел на стуле) у въезда в госпиталь когда движущаяся по дороге британская БМП круто повернув направилась в нашу сторону. От дороги до нас было пара десятков метров и английская машина благополучно подъехала прямо к воротам госпиталя. Я прекрасно видел её и понимал, что прорываться на территорию госпиталя англичане не будут. Манёвр англичанина был дерзким, возможно это была провокация на предмет того, что в этом случае будут делать русские часовые. Русский часовой, то есть я, не сделал ничего особенного. Я просто поднялся со стула и встал на пути английской машины. Подойдя к носу грохочущей БМПэшки я стал показывать знаками её водителю чтобы он отъехал назад. Водила не отъезжал, из башни показались другие члены экипажа.

Я пытался всё же заставить экипаж убрать свою машину от въезда в госпиталь, но я крайне плохо говорил по-английски, да и двигатель БМП грохотал прилично — как следствие инглезы меня вообще не понимали. Конечно они видели мои жесты и понимали чего я от них хочу, но они явно не для того так резко сюда свернули чтобы вот так сразу убраться. Сербы наблюдали эту картину, вероятно такая дерзость англичан показалась им дополнительным свидетельством того, что от русских защиты ждать не стоит. Я реально не представляю, что я стал бы делать если бы англичане просто взяли да и поехали дальше, прямиком к подъезду. Или если бы они просто остались стоять на месте перегородив своей боевой машиной въезд в госпиталь. Приказать я им не мог, стрелять по ним я бы не стал. Кстати, никаких конкретных инструкций на счёт англичан мне никто не давал.