Чтение онлайн

— Эй, дракон, не вертись, а то мэтры тебе сейчас по ошибке прикрутят хвост к пятке — и кто будет виноват?

Тогда он успокоился, расслабился и не дёргался больше. Пока покрывали кости каучуком. Пока заканчивали с суставами. Глена принесла самые тёмные глаза из своей коллекции, настолько тёмно-агатовые, что зрачка не отличить от райка, вставила механизм, защёлкнула — и дракон внезапно открыл явственно золотистые очи, будто это самое внутреннее пламя их подсветило изнутри.

Парик, конечно, оказался не совсем такой, как надо. У них просто не было в запасе с такими длинными волосами, поэтому дракон пока остался без косы. Он казался остриженным — с непривычной вороной чёлкой, какие не носят драконы, а только наши.

— Я сделаю сегодня, — сказала Глена. — Я знаю, что все драконы носят косы. И я проколола в ушах дырочки для колец.

— Спасибо тебе, — сказал ей Лаурлиаэ и взглянул на меня. — Спасибо вам всем, спасибо тебе, белая тёмная леди.

— Не очень-то моргай, — сказала я. — Дай клею на ресницах засохнуть.

— У живых драконов тоже такие ресницы, — сказала Глена. — Длиннущие, даже завидно.

Кто-то позвал Далеха, и Далех пришёл с готовностью, принёс свою торбочку и одежду, которую Лаурлиаэ передали друзья. Наш тут же стал бы напяливать штаны, а дракон задумчиво себя рассматривал, сжимал и разжимал кулаки и пробовал вилять хвостом. Спокойный до бесстыдства по нашим меркам: новое тело у него было не как у фарфоровых моряков, а копия живого… насколько технология позволяла.

Его хвост теперь выглядел откровенно угрожающе: Фогель не стал покрывать его каучуком, хвост остался костяным и бронзовым, с металлическим шипом на конце. Как какое-то оружие.

— Я живой, — сказал Лаурлиаэ, закончив себя исследовать. — И уже не больно.

— А было? — удивилась я.

Он на меня посмотрел как-то… слишком выразительно для фарфорового дракона:

— Моментами — очень.

Я вспомнила, как он дёргался и как я его осадила, — и стыд меня в жар кинул, как Дар.

— Когда сдирали мясо — было мерзко, — сказал дракон. — Когда резали суставы и пилили кости — было… очень… Я думал, болеть будет долго. Но когда собрали тело — стало легче, а сейчас прошло совсем.

— Ох… я не знала, — сказала я. — С людьми не так. Ты прости, мне в голову не пришло…

— Ничего, — сказал Лаурлиаэ. — Ты всё равно меня спасла, я этого не забуду. И я терпеливый.

Он здорово говорил по-нашему — только с мягким воркующим акцентом ашурийцев. Оделся не спеша — и вид у него был такой, будто он всё время прислушивался к себе. И уже одетый, перебирая ожерелье на шее, спросил у Далеха:

— Скажи, брат, я больше никогда не взлечу?

— Почему, э? — удивился Далех. — Что мешает?

— Медь не льётся, брат, — сказал Лаурлиаэ. — Я её не чувствую. Как пустой горшок… незнакомо.

Ну вот, подумала я мрачно. Из ада мы его, конечно, вытащили… но что толку? Он же зачахнет с тоски, никакое искусственное тело душе не поможет. Но Далех был настроен гораздо веселее.

— Это не страшно, брат, — сказал он и ухмыльнулся. — Это бывает. С берега реки сразу не взлетишь, это хорошо, если уползти удалось, а тем более — если ты ушёл своими ногами. Это тебе надо снова зажечь огонь внутри, такое сделать можно. Старики рассказывали.

Я успокоилась. Старики Далеха во многом разбирались хорошо.

Далех подошёл к столу, на котором работали механики, и начал, не торопясь, выкладывать из торбы какие-то веточки, корешки… ну, я давно знала, что он таскает с собой целую кучу засушенных растений, как деревенский ведьмак.

— Горный можжевельник, — приговаривал Далех, разбирая свои хворостинки. — Память Хуэйни-Аман… и священная рябина, сердечная радость… и сосновая смола… чтобы легче горело… гори, гори…

И опять у него всё это затлело, задымилось прямо в ладонях — и вспыхнуло маленьким ярким огоньком. Лаурлиаэ над ним нагнулся — в самый дым, а Далех как-то собрал огонь в кулаки, и его руки засветились, как раскалённый металл.

— Э, — сказал он тихонько. — Подними-ка голову, брат.

Дракон послушался — и Далех своими светящимися пальцами тронул его лоб, повёл вниз, к переносице. Лаурлиаэ вздрогнул, — я почему-то поняла, что ему больно, он чувствует это прикосновение как ожог, — и вдруг от пальцев Далеха по фарфоровому лицу, по волосам, по шее прошёл медный отсвет, и драконская медь полилась, как тогда, в зале Дворца.

Дракон встряхнулся, рассыпая искры. Он менялся, менялся, как ему и полагается, но…

Он был мёртвый, вот что.

Мёртвый медный дракон. Жутковатый медный скелет раскрыл широченные крылья — как веера из лезвий — и потянулся.

— А летать? — спросила я. — Ты можешь летать?

Далех отдёрнул пискнувшую по карнизу штору и распахнул окно. Мне показалось, что узко, всё равно узко, хоть окна в госпитале и были огромные, но дракон как-то особенно ловко выскользнул за оконный переплёт — и взмыл в весеннее небо, уже начинающее остывать и темнеть.

Шикарно он летел, у меня дух захватило. Как живой.

— Далех, — выдохнула я в восторге, — ты молодец, ты просто молодец! Как же ты сделал?

У Далеха немедленно сделалась всегдашняя самодовольная мина:

— Так ведь и ты же говорила, белая тёмная леди: они из огня. И я из огня. Одна природа у нас с ними, с драконами. Я Белый Пёс из рода Белых Псов, любой из нас может огонь вернуть дракону, если огонь в нём погас, если огонь в нём погасили… Хорошо летит, высоко! — и с удовольствием поцокал восхищённо.

Я ему не мешала. Он честно заслужил, пусть цокает, сколько хочет. А потом сказала:

— Ты же понимаешь, что надо делать, Далех?

— А ничего делать не надо, — выдал он легкомысленно, с безмятежной ухмылочкой. — Сахи-аглийе, драконы, сами всё увидят, сами всё поймут. Лаурлиаэ им расскажет. Я только одно добавлю, леди Карла: что клятва аглийе держит, а вот удержат ли ваши северные Узлы — про то нам неведомо. Так что никаких бумажек, никаких рапортов от аглийе не будет. И никаких духов не будет. А если кто захочет сражаться и после смерти, сражаться вместе с живыми братьями захочет — тот уж сам поймёт, что и как ему делать.

— А… ты уверен? — я даже немного растерялась. — Я-то имела в виду, что ты им должен рассказать, что вся эта история с клятвами — это рискованно для души, больно и потери. И не означает, что можно поклясться, а потом соваться под адский огонь почём зря.

— О тёмная роза Севера, не причиняй себе забот, — ухмыльнулся этот тип ещё шире. — Аглийе есть аглийе, они всё равно решат сами. И если они решат — кто их переубедит? Я? Ты? Они же народ Нут, как и ашури. Дракон — он, прости меня, упрям, как десять ишаков, в решениях твёрд, как гранит Хуэйни-Аман, да ещё и огонь горит в нём. Дракон всех выслушает, потому что отец учил его слушать старших, а мать учила быть любезным. Выслушает — и сделает, как сам решил, потому что ни отец, ни мать, ни кости Нут его не переубедят, если решение уже принято.