Чтение онлайн

Сейчас, когда меня уверили в том, что я останусь хромым, я снова начал курить. Курил даже ночью. Приятно было затянуться до головокружения. Я сле­дил, как струйки дыма вырываются на улицу. Пахло прибитой пылью — очевидно, с волейбольной площадки под окном — и свежестью. Капли дождя разбивались о стекло и мелкими брызгами оседали на щеке. «Рас­пустился,— подумал я о себе,— распустился здесь, под теплым одеялом, под белоснежной простыней, а каково там Володьке, в такую погоду! Может быть, он проди­рается сейчас через лес, и вода с деревьев течет за ворот его маскхалата, и в небе висят осветительные ракеты, и из-за любого куста может полоснуть авто­матная очередь... Неужели я не добьюсь, чтобы моя нога действовала?»

Утром я написал по большому письму Володе и Ладе, а во время обхода попросил у начальника отде­ления уделить мне несколько минут.

— Ну, что у тебя опять там?— спросил он недо­вольно.

Он нисколько не походил на ленинградского профес­сора, который любил приплюснуть мой нос... Он стоял, заложив руки за спину, раздраженно глядя на меня через плечо, и голова его сверкала, как бильярдный шар, который я гонял в одиночестве.

Но я все-таки сказал:

— Несколько минут. В любое время, когда вы смо­жете выделить их.

Он зачем-то посмотрел на часы и бросил кратко:

— Зайди сразу после обхода.

Когда я пришел в его кабинет, моя история болезни лежала у него на столе. На стульях, обтянутых белыми чехлами, сидели врачи.

Он просмотрел историю болезни и сердито взглянул на меня. Спросил:

— Ты что? Домой торопишься? Так мы не имеем права тебя выписать. Если твою ногу оставить сейчас без присмотра — ты ее лишишься.

— Доктор,— произнес я,— скажите мне одно: буду я ходить или нет?

— Ходить, ходить,— проворчал он.— Когда-нибудь в будущем. Сильно хромая. Осторожно. С посошком, как ходят старички.

— А что для этого надо сделать?

— Ничего,— сказал он отрывисто.— Когда образует­ся костная мозоль... И с посошком, с посошком.

— Доктор, а я смогу играть в футбол?

— Ты что, смеешься над нами? .

Прикрывая дверь, я видел, как он в раздражении бесцельно отодвигает и задвигает ящик письменного стола. И еще мне показалось, что он сердито взглянул на мою докторшу, которая перевела взгляд с меня на него и передернула плечами.

«Что ж,— подумал я,— чем ждать, когда костная мозоль образуется сама, мы заставим ее пойти нам навстречу».

Я приступил на пятку. Боль иголкой вонзилась в нее и прошла до головы. Я сделал несколько шагов, опи­раясь на костыли, и когда боль улеглась, снова присту­пил на ногу. Впереди, у окна, за столом сидели сестры. Я изобразил на своем лице безразличную улыбку и прошагал мимо них, словно боли никакой не было. Никогда коридор не казался мне таким длинным, как на этот раз. Дойдя до палаты, я с усмешкой подумал, что долго такого самоистязания не выдержу. Но Ладина телеграмма, которая хрустнула в кармане халата, за­ставила меня подняться с койки и направиться в об­ратный рейс. Снова иглы, впивающиеся в мозг через равные промежутки времени, снова безразличная улыб­ка подле сестер. Когда я возвращался на койку, хо­лодный пот покрывал мой лоб...

А в общем это просто. Не надо ждать, чтобы все разошлись, гуляй себе по коридору из конца в конец и только делай вид, что ты не ступаешь на ногу. Кос­тыли размеренно постукивают по паркетным плит­кам.

— Ну, наш Саша что-то сегодня разгулялся.

Я улыбаюсь сестренке, произнесшей эти слова, и говорю:

— Сидеть надоело.

Ночью нога горела, но я вспоминал, как несколько месяцев назад научился вставать, и подумал, что нет такой боли, которую нельзя преодолеть. Правда, тогда рядом со мной был друг. Но, в конце концов, ведь и я стал опытнее и мог сейчас обходиться без его помощи. Только не надо унывать. «Вспомни лозунг нашего про­фессора: неунывающие всегда выздоравливают»,— ска­зал я себе и поднялся с койки. Глядя в раскрытое окно, нюхая сирень, которая стояла в стеклянной банке на подоконнике, я оперся на ногу. Через некоторое вре­мя я поймал себя на том, что нервно ломаю ветку сирени и шепчу:

— Боль можно преодолеть...

Полная луна висела над самым лесом и освещала все вокруг. Было так светло, что я видел каждый лепе­сток сирени. Я загадал: «Если найду «счастье», то уже скоро не буду испытывать боли».

Однако цветочка с пятью лепестками я не нашел, но это почему-то не огорчило меня, и я, растирая ною­щую ногу, вскоре спокойно уснул.

Утром, после зарядки и растирания, я присоединился к бильярдистам. На этот раз мне не удалось одержать победы, очевидно, потому, что я больше думал не о ша­рах, а том, как бы чаще приступать на раненую ногу. Я уже не прыгал вокруг бильярда, а шагал, и думал только, как бы ребята не заметили капель пота, высту­пающего на моем лбу. А через несколько дней, увлек­шись игрой, я даже начал забывать о боли.

Когда не хотелось играть в бильярд, я шагал по коридору, а иногда и выбирался в поселок. Мне больше нравилось ходить одному, потому что тогда не надо было спешить и можно было обращать внимание на то, чтобы не всякий раз нагрузка ложилась только на костыли.

Поселок был маленький, даже на костылях я про­ходил его из конца в конец. На станции стояли верени­цы вагонов с торфом, дымили паровозы, было грязно. Я избегал этих мест и уходил в другую сторону. Но где бы я ни оказывался, мне отовсюду была ясно видна деревянная вышка, расположенная в центре поселка. На этой вышке день и ночь дежурили девушки из МПВО. Многие из наших ребят завели с ними знаком­ство, и девушки заглядывали в госпиталь, когда у нас показывали кино или выступали артисты, приехавшие из областного города. Однажды я проходил под выш­кой, напевая песенку про парня, которому все удается.

Потому что легкая рука Была у молодого моряка. Поступь широка, Смелость велика, И к тому же легкая рука,—

мурлыкал я себе под нос, лениво переставляя костыли по доскам тротуара, стараясь увереннее приступать на раненую ногу. Было весело от того, что нога болит не сильно, и я уже мечтал, как научусь ходить, пусть при­храмывая, как Володя, но все же ходить, как говорят, «на своих двоих», и, чем черт не шутит, отправлюсь на фронт; чем я, в конце концов, хуже моего друга?

В это время к моим ногам упала записная книжка в черном клеенчатом переплете. Наклонившись, я по­добрал ее и поднял взгляд на вышку. Девушка в пи­лотке, из-под которой выбились волной русые волосы, свесилась через деревянные перила и с улыбкой смот­рела на меня.

— Выкуп,— сказал я и поднял книжку над головой.

— А я надеялась, что вы рыцарь и не будете зани­маться вымогательством,— рассмеялась она.

— Конечно, заманчиво быть произведенным в сан рыцаря, но еще заманчивее получить выкуп.

— А что вам надо в качестве выкупа?

— Ну, хотя бы цветок, который вы держите в руках.

— А если мне его жалко, потому что это подарок?

Она помахала красным махровым цветком. Я ничего не ответил и сделал вид, что читаю записи в книжке. К моему удивлению, она не рассердилась, а, перегнув­шись еще сильнее через перила, спросила:

— Как я вам нравлюсь на карточке? Все говорят, что я на ней похожа на артистку.

В оборот переплета была вклеена карточка, а под ней написано: «Ирина Михайловна Бояринцева». Я пе­ревел взгляд с фотографии на хозяйку и сказал:

— А правда, Иришка, вы здесь, как Любовь Орлова или Дина Дурбин.

Познания мои в этой области дальше не шли, по де­вушку они, видимо, вполне устраивали, потому что она сказала:

— А вы, оказывается, разбираетесь. Между прочим, меня папа тоже зовет Иришкой.