Чтение онлайн

Тёмно-зелёные ели врезаются в белоснежные склоны. Густо поскрипывает снег под ногами редких прохожих. Снизу, из долины, тяжело вздыхая на подъёме, ползёт видавший виды грузовик.

У мостика через Тереблю из кузова, заставленного ящиками, легко соскочил молодой человек — в мохнатом серяке [7] и коротких мягких сапогах. Запрыгал, согреваясь. Из кабины вылез другой пассажир. Коричневое ворсистое пальто и такая же шляпа в придачу к жёлтым крагам выдавали в нём столичного чиновника либо коммерсанта. Прижимая портфель, он участливо спросил своего попутчика:

— Что, замёрз, Микола?

— Как сосулька! Хоть на ёлку цепляй…

Из-за угла внезапно показался жандармский патруль. Впереди вышагивал тонконогий усач.

Прищурился на двух пассажиров: густобровые, смуглые, они чем-то очень похожи друг на друга. Хотя этот, с портфелем, повыше и уже в плечах, да и лицо не такое скуластое, как у его спутника…

— Ваши документы!

Человек в пальто с готовностью полез в карман и протянул личное удостоверение:

— Канюк Иван…— то есть, прошу прощения — Янош, Канюк Янош… А это…— он небрежно кивнул в сторону спутника, — это мой секретарь, Рущак Миклош — из посёлка Буштины.

Потом, назвав фамилию Миколиного хозяина-тестя, начал объяснять, что действует от имени старого «американтоша», решившего пустить капиталы на торговлю лесом…

Тистгеетэш [8] внимательно посмотрел документы. Возвращая, заметил:

— И праздновать некогда?

В тот день римо-католики отмечали праздник святого Николая, а официально — именины Хорти.

— Заказчики торопят, — Канюк развёл руками. — Приходится и в праздники не забывать о деле.

— А в портфеле все есть для закупок? — подмигнул жандарм.

— Иначе нельзя, — с готовностью поддакнул Канюк, извлекая плоскую бутылку сливовицы.

Знакомство с жандармами закончилось только под вечер — в буфете. Прислуживала им Анночка, которая тоже работала в подполье. Канюк тайком поговорил с ней и о своём задании:

— Товарища надо перевести на ту сторону. Кто бы мог помочь?

Анночка, казалось, знала все. Прищурив глаз, ответила:

— Кто, как не лесник Василь Яцко? Человек отчаянный, бесстрашный. Да и опытный. На него можно положиться.

— Где его найти?

— В Синевирской Поляне.

…Утром тистгеетэш вспомнил, как отмечали именины регента, и, облизав сухие губы, крикнул в сени:

— Пишта!

Хмель постепенно испарился из его головы, и фельдфебель стал соображать, что же всё-таки вчера его озадачило. Какие-то странные были эти двое. Да, да, у коммерсанта слишком толстые, узловатые пальцы. Как у лесоруба. Впрочем, все они тут кормятся лесом… Да, но почему же второй — его работник, а держался так независимо? Чем-то они похожи друг на друга. Чем? Пожалуй, глазами: дерзкие, любопытные… Ничего не боятся.

Тистгеетэш, лёжа на топчане, приподнимает голову и зовёт погромче:

— Пишта, свинская ты рожа!

Заспанный жандарм застёгивает мундир и нехотя входит к нему:

— Слушаюсь!

— Где те… свинские рожи? — других слов фельдфебель теперь не подберёт. — Ну, те, которые вчера нас спаивали… Помнишь?

— Они уехали. Так что сливовица приказала плакать, тистгеетэшур.

— Дурак! Оба уехали?

— Так точно, лично проводил…

В то же утро Канюк с Рущаком наняли в Колочаве санную упряжку. Дорога была чудной — отдаваясь эхом в тихом заснеженном бору, радостно заливались на конях колокольчики. К обеду разведчики уже остановились у ворот Яцко.

Хозяин не спрашивал удостоверений — попросил зайти в хату. Но за разговором посматривал в глаза изучающе. Казалось, он думает о чём-то своём — и, сообразив что-то, вышел в сени, оттуда — во двор. Там отцепил собаку, пробурчал: «Погуляй, Чуря, погуляй…»

Канюк заметил, что Яцко чего-то опасается. По хозяин, войдя в дом, объяснил им сам:

— Решил спустить с привязи собаку, чтобы нам не мешали…

Разговор, однако, не выходил за рамки лесозаготовок. Канюк достал бумаги. Сделав фиктивный договор, направились погостить и к старосте. Тот заверил бумаги печатью. С тем возвратились к леснику.

— Может, снова отвязать собаку? — намекнул Канюк.

— У меня нюх лучше…— ответил Яцко с лукавинкой в глазах и. выдержав паузу, добавил смелее:—Я жандармов за три горы чую.

Канюк неожиданно взял его за плечи.

— У нас, Василь, ещё одна просьба. Убедительная просьба… Вы как лесник можете помочь…

…Слева, окольцованное поясом смерек, осталось молчаливое «Морское око». Пушистые белые подушки, свисая на ветвях, манили к себе красавицу луну. Но она тихонько плыла в небе.

Бесплотными тенями скользили между елей двое. Они вышли к валунам, за которыми открылась полонина. Рущак замедлил шаг. Яцко поднял руку, дотянулся до его плеча — был лесник невысоким, сухощавым, лёгким, как высушенное под колыбу [9] дерево. Не переводя дыхания, словно и не было в дороге крутого подъёма, тихонько сказал:

— Ну, подыши, подыши… И погляди на эту красоту, да только отсюда. Красота полонины — она сейчас для нас самая коварная. Она — как капкан: с той стороны — пост. Когда луна вон за то седло зайдёт — тогда двинемся дальше.

— Так темно же станет, — заметил Рущак.

— А мне чем темнее, тем лучше. Переждём в колыбе…

Осторожно подошли к заброшенному шалашу и залезли внутрь… Но не успел Микола вздремнуть, как лесник заговорил:

— Пора! Хорошего ходу ещё на час, не больше. Пойдём верхней дорогой через Кабаний клык — знаешь, небось, такую скалу, если ты лес валил в этих горах. Низом оно быстрее, да не совсем удобно: чистили мы как-то под овечий загончик поляну — заметил: у потока венгерские солдаты складывали кирпич. А вдруг — новый пост?

Пошли к той скале. К счастью, снег был неглубокий, мягкий — под ногами слышался только тихий шорох. Теперь Рущак ступал позади. Завидовал в душе леснику: весь согнулся, а ступает быстро, сторожко — как рысь. А ему, Миколе, даже стало душно. Снимал шапку и вытирал пот. Казалось, дороге не будет конца. Колени дрожали…

Но вот в отдалении, в лунном свете, мелькнули берёзки.

— Ещё немного… Ну! — схватив его за руку, зашептал Яцко.

Наконец — советская пограничная застава. В тёплой комнате Миколу невольно сломал сон. И, засыпая, он услышал, как неутомимый Яцко балагурил со знакомым ему лейтенантом. Но сон как ветром сдуло, когда лесник воскликнул: