Чтение онлайн

В гостиницу Волкова не поехала. Сказала, что прогуляется «по делам», пока в Москве. Я не полез к ней с расспросами и не навязал себя в сопровождающие.

В метро мы почти не разговаривали.

На станции «Октябрьская» Алина вышла из вагона — я отправился дальше: до «ВДНХ».

Снова отметил, что около гостиницы «Космос» сегодня многолюдно. Подумал: толпившиеся у входа иностранцы словно действительно спешили заселиться до начала завтрашней демонстрации. Снежка ещё вчера нас порадовала, что седьмого ноября мы увидим «главную демонстрацию страны». Мои одноклассники встретили её слова едва ли не с восторгом (причём: не показным). А я тогда подумал, что массовые шествия трудящихся — это не то, по чему я скучал на старости лет. Главными радостями своего советского детства мне в будущем вспоминались походы в кинотеатр, мороженое, лимонад и газированная вода из автомата. Ноябрьские и майские демонстрации в число подобных воспоминаний не попали. Поэтому я уже прикидывал: не засяду ли в уборной и завтра утром.

У дверей «Космоса» снова подивился тому, что обычных школьников из советской глубинки поселили в люксовую (по нынешним временам) гостиницу. Вспомнил, как мои одноклассники за завтраком озирались по сторонам: рассматривали загорелые (а то и вовсе чернокожие) лица гостей за соседними столами. Подумал, что Полковник не иначе как заложил душу в счёт того, чтобы его жена с подопечными очутились в столь навороченном месте. А ещё я вдруг осознал, что гостиница «Космос» стала для меня едва ли ни связующей нитью с будущим. В её коридорах мне казалось, что за окнами не восемьдесят первый год. А я снова в две тысячи двадцатом: на десять дней заглянул в столицу для консультаций с московскими врачами. Здесь мне даже чудилось, что я опять женат.

«Холост, — успокоил я себя. — Совершенно точно: холостой». Посторонился, пропустил эмоциональную молодую пару, покидавшую гостиницу. Услышал обрывки фраз на французском языке. Вспомнил, что Снежка говорила: на открытии гостиницы два года назад выступал известный французский певец Джо Дассен. Мои одноклассники хором выразили сожаление о том, что не были в «Космосе» «тогда». Я согласился с ними: с удовольствием побывал бы на выступлении Джо Дассена. И с сожалением подумал: уже не побываю. Потому что знал: Дассен скончался от сердечного приступа двадцатого августа прошлого года, не дожив до сорока двух лет. «Француз приезжал сюда два года назад, — мысленно повторил я. — Когда Волкова уехала в Рудогорск. И когда сбежал Лившиц».

«Не в самое удачное время я вернулся в прошлое, — промелькнула мысль. — Уже умерли Леннон, Высоцкий и Дассен. И все: почти год назад. Закончилась олимпиада, улетел олимпийский мишка. Жаль, что сейчас восемьдесят первый, а не восьмидесятый. Или ещё лучше бы: семьдесят девятый». Я вздохнул, посмотрел вслед французам — сообразил, что на концерте Дассена теперь не побывают и они. Вошёл в распахнутые двери. Вестибюль гостиницы встретил меня шумом множества голосов и ароматом кофе. Я невольно остановился, когда взглянул на длинные очереди к стойке администраторов. Покачал головой. Справа от входа заметил скучавшего с газетой в руках молодого мужчину, явно советской наружности. Припомнил, что видел вчера нескольких похожих на него — огляделся.

Встретился взглядом с глазами Дарьи Матвеевны Григалавы, корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Журналистка стояла на том самом месте, где я вчера играл на гитаре и пел песню для гостей из Острова Свободы. Наряженная в знакомый деловой костюм (в котором я видел её утром). При виде меня Григалава победно улыбнулась. Дёрнула за руку стоявшего рядом с ней усатого фотографа (тот нехотя отвлёкся от разглядывания экзотично одетых барышень-иностранок). Сощурилась, словно прикинула мои дальнейшие действия. Я не развернулся и не слинял на улицу — хотя испытал такое желание. Покосился на мужчину в сером пиджаке. Сделал глубокий вдох, шумно выдохнул: успокоил заметавшееся в груди сердце. Расставил руки и устремился к журналистке.

Воскликнул:

— Дашенька! Какими судьбами?

— Здравствуйте, Котёнок, — сказала журналистка. — Вы знаете, почему мы здесь. Мы пришли к Алине Солнечной.

— К кому? — переспросил я.

Продемонстрировал удивление: вскинул брови.

Журналистка качнула головой, сунула руку в сумочку и вынула оттуда чёрно-белую фотографию (форматом десять на двенадцать сантиметров).

— Уверена, что видела вчера рядом с вами именно эту девушку, — сказала Григалава.

Она показала мне фото — я узнал снимок из газетной статьи, где демонстрировала ямочки на щеках двенадцатилетняя поэтесса Алина Солнечная.

— Знакомое лицо, — произнёс я. — Можно?

Протянул руку.

Дарья Матвеевна вручила мне фотокарточку.

Я посмотрел на совсем ещё детское лицо Алины. Снова отметил, что у неё чудесные ямочки. Дёрнул плечами.

Сказал:

— Я уже видел эту фотографию. «Недетские стихи». Так, кажется, называлась та статья?

Журналистка поджала губы.

— Вышедший в тираж поэт воспользовался выдумкой своей любовницы, — процитировал я статью. — Он ухватился за рассказанную ею совершенно неправдоподобную историю о талантливых стихах четырехлетнего ребёнка, потому что увидел в этом шанс привлечь внимание и к своим теперь уже никому не нужным сочинениям.… Длилась эта народная любовь до тех пор, пока милая девочка не превратилась на глазах у всей страны в избалованного, дерзкого и грубого подростка.

Я помахал фотографией.

Сказал:

— На этом снимке Солнечная не похожа на дерзкую, грубую и избалованную. Не находите?

Дарья Матвеевна взглянула на изображение Алины, покачала головой.

— Это была не моя статься, — заявила она. — Я никогда не считала Алину дерзкой и грубой.

Журналистка скрестила на груди руки, посмотрела мне в лицо.

— Тогда в похожем ключе писали не только мы, — сказала она. — Так было нужно. Я… не могу вам этого объяснить. Просто поверьте мне.

Дарья Матвеевна пожала плечами.

— И после этого вы надеетесь: Алина Солнечная даст вам интервью? — спросил я.

Покачал головой.

И разорвал фотографию на две части.

— Ты что творишь?! — воскликнул фотограф.

Он дёрнулся, прижал руки к фотоаппарату.

Я сложил половинки фотографии вместе и снова разорвал их.

Произнёс:

— Ой, какая жалость! Ой, какие мелкие кусочки!

Журналистка печально улыбнулась. Стояла спокойно, смотрела на остатки фотографии.

А вот фотограф не устоял. Он всплеснул руками и ринулся ко мне. Но замер, когда увидел мою ухмылку.

— Да я тебя!.. — сказал он.

Усатый сжал кулаки.

— Давай, мужик, — сказал я, — не останавливайся. Здесь самое место для драки. На тебя смотрят иностранные туристы. За тобой наблюдают как минимум два офицера КГБ. Доставь им всем удовольствие: устрой потасовку со школьником.

Журналистка схватила своего спутника за руку.

— Олег, не надо…

Фотограф побледнел, настороженно огляделся по сторонам. Мне почудилось, что его усы печально обвисли.

— Юноша… как вас зовут? — спросила Григалава.

Она говорила тихо, спокойно. Пристально смотрела мне в глаза.

— Иван, — ответил я.

И добавил:

— Котёнок.

Ухмыльнулся. И протянул руку: фотографу. Тот не сразу, но пожал её.

Усатый взглянул на меня исподлобья.

— Олег Слуцкий, — представился он. — Странная у тебя, пацан, фамилия.

Мужчина поправил на шее ремешок фотоаппарата.

— У меня нормальная фамилия, — возразил я.

Фотограф хмыкнул. Но промолчал.