Чтение онлайн

— Дае-ешь!

— Пропадите вы, окаянные!

— Сенька-а! Самогон нашел! Айда сюда, Сенька-а!

Посреди улицы валяется безжизненное тело: не то убитый, не то пьяный. В окраинном домике идет гульба. Захлебывается гармоника, звенит посуда… топот, рев… весь дом ходуном ходит… Весь гомон перекрывает знакомый уже бригаде сдавленный, мерзкий голос:

В соседнем дворе происходит «реквизиция». Визжат свиньи, воет, сидя на земле, хозяйка, и висит на перекладине ворот вытянувшийся синий хозяин дома, который не согласился добровольно отдать животину…

А издали доносится все тот же гнусавый голос:

— Показывай, что у тебя есть из кулацкого твоего хозяйства! — командует пьяный Чума.

— Ничего там нет!

— Как нет? А кто это мычит? Может быть, я мычу? Я тебе покажу ничего нет, сука позорная! Не знаешь постановления? Нет, ты скажи, не знаешь постановления?

— Да что уж такое? Где это сказано, что нельзя одной коровенки иметь?

— Коровен-ки! Выводи корову, собачья отрава!

Ветерок шевелит волосы на голове повешенного. Из хаты выглядывают перепуганные насмерть девочки. Второй, пьяный, посоловелый Карзубый, с напускной важностью пишет. Он малограмотен. Но делает вид, что составляет «акт»…

Сам Япончик, в дымину пьяный, шляется, шатаясь, по деревне и время от времени разряжает свой кольт, нацеливаясь на окна.

Операцией руководил сам Котовский. Деревня была оцеплена со всех сторон. Когда всадники хлынули в деревню через все закоулки, бандиты моментально протрезвели и стали прятаться по чердакам, по свинарникам. Их выволакивали оттуда и вязали руки.

Один только Мишка Япончик оказал сопротивление. Он отстреливался, затем задними дворами выбрался из деревни, на железнодорожной станции захватил паровоз и с подоспевшими шестью ворюгами из своего отряда пытался удрать в Одессу. На одной из станций их перехватили. К этому времени раскрылось еще одно преступление шайки Япончика: убийство секретаря Одесского городского комитета партии Фельдмана. Тут же, на станции, где бандиты были пойманы, состоялся суд. Всех их приговорили к расстрелу.

В деревне Рогачевке настала тишина. Связанные громилы были тихи и послушны.

— Я их предупреждал… — хныкал неподражаемый певец Толик-Бумбер. — Я их останавливал… Но разве их остановишь? Грабь, говорят, награбленное… Позвольте, говорю, вы искажаете смысл… Куда там! Нас, деятелей искусства, слушают лишь при исполнении программы!..

«Деятелю искусства» тоже связали руки и вместе со всеми увели под усиленным конвоем. Их набралось порядочно, но после опроса свидетелей отделили пятерых: двух, которые повесили жителя деревни Рогачевка, двух, которые производили обыски и отнимали что заблагорассудится у крестьян, и пятого, гнилозубого, который изнасиловал девушку.

Наутро была построена вся бригада. Котовский перед строем сказал краткое слово — о значении дисциплины, об облике бойца Красной Армии. Затем был прочитан приказ. Перечислялись преступления этих пятерых, стоявших сейчас понуря головы. Ропот прошел по рядам:

— Душегубы!

— Бандюги!

— Чего на них смотреть? Отправить на тот свет — воздух будет чище!

И в это время прозвучали заключительные слова приказа:

«…к высшей мере… — расстрелу!»

Еще через минуту прозвучал залп. И в этот же момент прискакал всадник из пикета: петлюровцы!

Раздалась команда. С ходу пошли отбивать наступление. Что-то все чаще начинают пошаливать петлюровцы!

Может быть, оттого, что все были взвинчены, но только обрушились на противника так внезапно и таким грозным шквалом, что сразу же расстроили его ряды и гнали километров десять, усердно работая клинками.

— Ко времени эти петлюровцы появились, — говорил Няга, возвращаясь с поля боя. — Так в груди сдавило, так припекло! Когда это было слыхано, чтобы у нас такого натворили? Котовцы! Гордое слово! Воевать, когда защищаешь родину, надо с чистыми руками! Вот почему пришлось расстрелять тех пятерых. Правильно я говорю? У котовцев — незапятнанное знамя! Верно, Колесников?

Лицо Няги сияло. Длинные ресницы трепетали. Он так любил жизнь! У него не было будничных дней. Каждый день для него был новый неожиданный праздник, на который он не рассчитывал, что его пригласят, — и вдруг очутился на празднике! Кругом друзья, солнце припекает, Мальчик мчится, еле касаясь земли… Хорошо!..

Отряд Япончика перестроен. Обещают, что прежнего не повторится. Командир полка — Толик-Бумбер. Но он теперь не Толик-Бумбер, а Анатолий Глухов. Он больше не поет. Несколько суетлив, но исполнителен.

Разведка донесла, что петлюровцы готовятся дать большое сражение, они обозлены последней неудачей и хотят «проучить». Ну, это видно будет, кто кого проучит! Во всяком случае, один шанс выхвачен у них из рук — это расчет на внезапность.

Первый сюрприз, который им преподнесли, — артиллерийский обстрел мест сосредоточения противника, причем папаша Просвирин поработал на славу.

Битва разгоралась. В самую решительную минуту «отряд свободы» снялся с позиции. Это могло кончиться плохо: большой участок фронта был внезапно обнажен. Петлюровцы стреляли — ни одного выстрела в ответ. Они решили, что тут какая-то военная хитрость, что готовится ловушка. Момент ими был упущен. Котовский перестроил части.

— Братишки соскучились воевать. Братишки хотят в Одессу-маму, вежливо пояснил Толик-Бумбер.

Затем они захватили санитарный состав, повыкидывали бинты, медикаменты, убили санитара, разогнали медперсонал и теперь размышляли, где бы им разжиться паровозом.

— Милорды! Фраера мутной воды! — кричали они красноармейцам. Похряли в южную сторону? Идите с нами, не пожалеете! Шамовки будет от пуза и исключительно заграничных марок! Спиртяги — вагон и маленькая тележка! Лезьте прямо в тамбур! Голосовать необязательно!

Отбив петлюровцев, котовцы окружили санитарный поезд. После первых же выстрелов бандиты сдались.

— Вы бы сразу сказали, что будете стрелять, — говорили они нагло, мы бы давно сдались, какая нам разница!

Их разоружили, отправили в штаб дивизии.

Вскоре выяснилось, что поведение «отряда свободы» было не случайно: по-видимому, они каким-то образом успели узнать о меняющейся обстановке на фронте.

Лето 1919 года на Украине было знойное. Земля потрескалась. Много непаханых, незасеянных полей зарастало бурьяном. А где колосилась пшеница — некому было убирать. Стояла она под солнцем, никла под ветрами, топтали ее пешие и конные, мяли орудийные колеса…