Коварство и честь
Шрифт:
Тальен здесь, бледный, решительный, огонь его ненависти подогревается тревогой за возлюбленную. В прошлую ночь, на углу темной улицы, кто-то сунул в карман его пальто клочок бумаги, записку Терезы, написанную ее кровью. Тальен так и не понял, каким образом послание оказалось у него в кармане, но несколько страстных, мучительных слов обожгли его душу и возродили мужество.
«Полицейский комиссар только что ушел. Он сказал, что завтра я предстану перед трибуналом. Значит, меня ждет гильотина. И я, которая считала тебя мужчиной…»
В опасности не только его голова и головы друзей — жизнь женщины, которую он боготворит, висит на волоске и зависит от его отваги и смелости.
На этот раз первым выходит на трибуну Сен-Жюст. А Робеспьер, само олицетворение алчной и убийственной мести, молча стоит в стороне. Он провел встречу со своими друзьями в клубе якобинцев, где оглушительные аплодисменты встречали каждое его слово и свирепая ярость бушевала против его врагов.
Значит, битва будет последней.
На гильотину всех тех, кто посмел сказать хотя бы одно слово против избранника народа. Сен-Жюст взывает к мести с трибуны Конвента, тогда как Энрио, вечно пьяный и развратный начальник муниципальной гвардии, должен силой огня и меча провозгласить правление Робеспьера на улицах Парижа. Такова картина, нарисованная в умах тирана и его прихлебателей, картина карающей смерти. Робеспьер поднимется, как феникс из огня восстания и клеветнических обвинений, еще более великий, еще более недосягаемый, чем ранее.
Но увы! Один мазок кисти — и картина меняется!
Проходит десять минут… даже меньше… и вся мировая история уже идет по другому пути. Не успевает Сен-Жюст подняться на трибуну, как Тальен вскакивает и его голос, обычно тихий и невыразительный, повышается резким крещендо, заглушая слова молодого оратора.
— Граждане! — восклицает он. — Я прошу правды. Давайте сорвем занавес, за которым скрываются истинные заговорщики и предатели!
— Да, да! Правду! Мы хотим правды, — хором откликаются не сорок, а сто голосов.
Мятеж вот-вот выльется в открытое восстание, и, возможно, уже вылился. Похоже, искра попала в пороховой погреб. Робеспьер чувствует это, видит искру. Знает, что одно движение, одно слово, один рывок в этот погреб — и искра будет затоптана железной пятой и мятеж угаснет. Он спешит к трибуне, пытается подняться, но Тальен, предвидя это, отталкивает его локтем и обращается к семистам депутатам с криком, слышным даже на улице.
— Граждане! — гремит он. — Я умолял вас сорвать занавес, за которым таится предательство. Теперь этот занавес уже сорван. Если вы не смеете нанести удар тирану, посмею я!
Он неожиданно выхватил из-за пазухи кинжал и поднял над головой.
— И я вонжу это в его сердце, если у вас не хватит мужества смести его с лица земли!
Его слова и эта сверкающая полоска стали раздувают искру в пламя. Теперь уже семьсот голосов кричат: «Долой тирана!»
Все жестикулируют, размахивают руками, и только очень немногие вопят:
— Берегитесь клинка Брута!
Остальные отвечают возгласами: «Тирания!», «Заговор!» и «Да здравствует свобода!».
В этот час в зале воцаряется хаос. Тщетно Робеспьер пытается заговорить. Бросает оскорбления, проклятия председателю, который упорно отказывает ему в праве держать речь и яростно трясет колокольчиком.
— Председатель убийц! — кричит свергаемый тиран. — Я требую дать мне слово!
Но колокольчик все звенит, и Робеспьер, которого душит ярость, буквально синеет и подносит руку к горлу.
— Кровь Дантона душит тебя! — восклицает кто-то, и эта фраза кажется последней пулей, выпущенной в поверженного врага. В следующую минуту слышен голос неизвестного депутата, произнесшего слова, бывшие на устах каждого:
— Я требую обвинительного декрета для Робеспьера.
— Обвинение! — доносится из семисот глоток. — Обвинительный декрет!
Председатель энергично звонит в колокольчик, задает вопрос, и решение принимается единогласно.
Максимилиан Робеспьер, бывший хозяин Франции, признан виновным.
Глава 34
Водоворот
Настает полдень. Пять минут спустя падший идол выведен из зала в одну из комнат комитета вместе с друзьями: Сен-Жюстом, Леба, братом Огюстеном и другими: все признаны виновными, уже выдан ордер на их арест, и всех ждет один конец — гильотина.
В пять вечера заканчивается заседание Конвента. Депутаты заслужили обед и отдых и теперь спешат по домам, рассказать близким, что произошло. Тальен летит в Консьержери узнать о Терезе. Его к ней не пускают. Он еще не диктатор, и Робеспьер, хоть и уничтоженный, все еще правит… и живет.
Но с каждого церковного шпиля доносится звон набатного колокола, и мерный барабанный бой возвещает о памятном вечере.
В городе царит невообразимая суматоха. Люди бегут неизвестно куда, вопя, размахивая пистолетами и шпагами. Энрио, начальник муниципальной гвардии, едет верхом по улицам во главе своих жандармов, подгоняя коня как одержимый, стремясь освободить Робеспьера. Женщины и дети с воплями разлетаются в стороны, церкви, так долго пустовавшие, забиты пораженными ужасом людьми, пытающимися припомнить давно забытые молитвы.
Прокламации читаются на уличных углах, ходят слухи о поголовном убийстве всех заключенных. В обычный час по булыжникам улицы Сент-Антуан дребезжат колеса телег с осужденными. Публика, смутно сознающая, что происходит нечто необычное, хотя обвинительный декрет против Робеспьера еще не стал всеобщим достоянием, громко требует их освобождения. Зеваки окружают тележки и вопят: «Свободу осужденным!»
Но Энрио во главе жандармов налетает на них, не обращая внимания на требования, и угрожает пистолетами и саблей.
— Молчать! На гильотину! — орет он, и телеги продолжают свой скорбный путь.
Тем временем на чердаке одинокого дома по улице Ла-Планшетт Маргарита Блейкни слышала лишь слабые отзвуки суматохи и хаоса.
Вчерашним днем, долгим и жарким, ей казалось, что тюремщики чем-то необычайно взволнованы. Они метались туда-сюда по площадке перед ее дверью, постоянно перешептывались, но временами до нее доносились слово или фраза, неосторожно произнесенная громче, чем обычно. Она прижалась ухом к двери, но не уловила никакого смысла в обрывках разговора. И тут неожиданно различила голос капитана стражи. Он казался раздраженным и нетерпеливым и досадовал из-за того, «что приходится пропустить все веселье». Остальные солдаты с ним соглашались. Очевидно, все много пили, потому что голоса звучали хрипло, а языки заплетались. Часто речи прерывались непристойной песней. Время от времени она слышала стук сабо и надсадный кашель, словно стоявший за дверью человек был очень болен.
Но Маргарита по-прежнему ничего не понимала, и нервы были натянуты. Она потеряла счет времени, не знала, где находится. И не могла даже думать связно. В голове все мешалось, и когда за дверью вновь послышались скользящие шаги Шовелена вместе с бряцанием оружия и словами команд, она остро ощутила присутствие неутомимого врага, устроившего засаду на ее любимого.
В этот момент он специально повысил голос, чтобы она слышала.
— Завтра четвертый день, капитан. Я могу не прийти.