Чтение онлайн

— Скажи им, что я буду у них через десять минут и заберу ее. — В ее тоне была та самая твердость, которая так напоминала мне прежнюю Блэр.

Пульс дернулся. Я открыл рот, чтобы возразить. Попытался представить, как Блэр снова входит в коридоры начальной школы Уиллоу-Гроув и выходит оттуда с моей дочерью.

— Блэр…

— Я не собираюсь это обсуждать, Кольт. Тебе нужна помощь. Джун нет, и я не оставлю Руби в школе больной. Я делаю это ради нее, не ради тебя. — Пауза. Я почти видел упрямо вздернутый подбородок, который всегда одновременно восхищал меня и бесил.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — сказал я наконец. Были правила, которые должны были обезопасить мою девочку. Блэр видела Руби только в лучшие ее дни, а больная Руби была другой. Нуждающейся, оголенной. Вместо храброй улыбки — пылающие от жара щеки и дрожащие губы.

За один день Блэр увидит то, что я защищал пять лет.

На другом конце линии она фыркнула.

— Ну, Кольт, если память мне не изменяет, иногда у тебя не самые лучшие идеи. А сейчас я — единственный вариант, который у тебя есть.

Она была права.

Либо я позволю ей это сделать, либо оставлю почти четыре метра забора поваленными и скот, готовый разбрестись. Отцовство было постоянным перетягиванием каната: Руби тянула за одну руку, ранчо дергало за другую. На меня свалилось больше ответственности, чем я ожидал в двадцать четыре, и не имело значения, что последние пять лет я фактически и так тянул ранчо на себе. Проще не становилось.

Все рассчитывали на меня, и мысль подвести их пугала до смерти.

Больше всего — мою маленькую девочку. Особенно после того, как ушла ее мать.

Вот о чем никто не предупреждает, когда ты становишься родителем. Вина всегда под кожей, как оголенный нерв, постоянно пульсирует. Мышцы могут ныть с рассвета до заката, одежда быть забитой грязью, руки изрезанными колючей проволокой, и я все равно оседлаю коня завтра. Но мысль о том, что Руби нуждается во мне, а я не могу дать ей все, резала до самых костей.

Я убеждал себя, что у нас получается. У нас были утренние блинчики на рассвете, и она хихикала, когда я подбрасывал ее на кровать перед сном. Воскресные ужины у моих родителей были ее любимыми, и у нее было два дяди, которые баловали ее без меры.

Я надеялся, что это как-то залатает дыру, оставленную матерью, когда она решила, что нас недостаточно. Но иногда, вот как сейчас, когда мир двигался быстрее моих сапог, я ловил этот взгляд в глазах Руби и ненавидел себя за то, что подвел ее.

— Ладно. — Я кивнул, хотя Блэр не могла этого видеть. — Спасибо, Блэр. — Слова застряли у меня в горле. — Я у тебя в долгу.

Линия молчала так долго, что я проверил телефон, не сбросила ли она, но потом услышал рев ее мотора.

— Ты мне ничего не должен, Кольт, — устало сказала она. — С Руби все будет хорошо. Я позвоню тебе, как только заберу ее.

Она отключилась, а я сразу же позвонил в школу, предупредил, что она приедет, и дал разрешение Блэр забрать мою дочь.

Я уставился на сломанный пролет забора — рваный и бесполезный, как обещания, которые я давал себе. Руби была важнее всего, это я знал точно. Но я не мог игнорировать то, как полегчало у меня в груди от звука голоса Блэр. Я хотел держать ее на расстоянии, мне нужно было это делать, и все же какая-то часть меня гадала, каково было бы, если бы она снова проскользнула сквозь щели, которые я никак не мог заделать.

Руби прижалась ко мне, горячее дыхание обжигало ключицу, пока я несла ее в дом Джун. Бустер, который я нашла в грязной прихожей, так и остался в машине.

— Давай, милая. — Я подняла ее повыше на бедре и захлопнула дверь ногой. — Пойдем на диван.

Она не спорила. Обвила руками мою шею, пока я шла через гостиную Джун и укладывала ее на продавленные подушки.

Я опустилась рядом, убрала волосы с ее лица. Кожа была горячей — слишком горячей. Я поймала себя на том, что глажу ладонью ее висок, словно могу вытянуть жар.

— Я принесу термометр и парацетамол, — тихо сказала я.

Черт. Я надеялась, что у Джун есть детский парацетамол. А если нет? А если температура поднимется? Я никогда раньше не отвечала за больного ребенка, а Джун все еще не было дома.

Я вытерла вспотевшие ладони о шорты, стащила со спинки дивана потертый плед и укрыла Руби. Она зарылась глубже, прижимая пылающую щеку к сжатым пальцам.

Я быстро прошла в ванную на первом этаже и распахнула аптечку. Отодвинула разбросанные пластыри, засохшую банку с мазью и коллекцию древних помад и нашла цифровой термометр.

Порывшись глубже, я наконец обнаружила бутылочку детского Тайленола, наполовину пустую, с надписью «Руби», нацарапанной почерком Джун.

На кухне я налила яблочный сок в маленькую кружку и намочила тряпочку под холодной водой, а потом вернулась к Руби. Опустилась рядом и приложила ладонь к ее щеке. Жар тревожил.

Я прижала термометр ко лбу, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и дождалась сигнала. Руби смотрела на меня, пока прибор снова не пискнул. Я отняла его и взглянула на экран. Тридцать девять и две.

Сердце дернулось.

Я не была ее матерью. Я была всего лишь девчонкой, которая взяла трубку, девчонкой, достаточно глупой, чтобы поехать за больным ребенком своего бывшего.

Я схватила лекарство, перевернула бутылочку и уставилась на таблицу дозировки. Выругалась сквозь зубы. Доза рассчитывалась по весу, а не по возрасту, и я понятия не имела, сколько весит Руби. Цифры и предупреждения расплывались, руки дрожали, когда я вытащила телефон и телефон Джун, оставленный ею дома, пока она ушла на бинго.

Я прикусила губу, пролистывая контакты Джун, нашла номер Кольта и скопировала его в свой телефон.

Блэр: Привет, это Блэр. Мы с Руби у Джун. Температура тридцать девять и две. Сколько дать парацетамола?

Я нажала «отправить» и уставилась на экран. Появились точки набора. Я снова приложила тыльную сторону ладони к щеке Руби, ожидая ответа. Кожа все еще была горячей, ресницы дрожали, когда она смотрела на меня, прося утешения, которое я едва умела дать.

Ярко-голубые глаза Руби встретились с моими, и, не задумываясь, я начала напевать наполовину забытую колыбельную «Ты — мое солнышко». Ту самую, что напевала мама, когда мне было нужно. Кончики пальцев скользнули по линии волос, повторяя прикосновение, которого я не чувствовала много лет. Я вздрогнула, когда телефон наконец завибрировал.