Чтение онлайн

Он раскраснелся, его могучая, толщиной с голову, шея побагровела, все лицо покрылось потом.

– И эта твоя товарка из одного, видать, с тобой теста. Вот сколько тебе лет? – обратился Дима к Марго.

– Двадцать семь, – ответила та сухим тоном.

– И ты до сих пор учишься?!

– Я же говорила, что получаю второе высшее образование. Через год у меня диплом.

– То есть ты закончишь всякой ерундой страдать только через год, в двадцать восемь. А до этого у мамки на шее сидеть будешь. А, наверное, и после этого. Там года два-три работу подходящую будешь искать, выбирать, менять, метаться. Так о какой семье, о какой взрослой жизни может идти речь, когда ты до тридцати лет учишься, а до сорока определяешься с профессией и жизненным путем. Тебе же просто некогда жить…

– Ты полоумный! Психопат! Неврастеник! – начала кричать Марина. Она уже перестала хоть как-то себя контролировать.

– Марина, успокойся,– все так же нерешительно, пытаясь то ли обнять, то ли погладить за плечи, унимал ее Витя.

– Ты просто ненормальный! Не-нор-маль-ный! – неестественно чеканила она слоги.

– Это ты ненормальная! – не уступал Дима.

– Ну, что вы? Давайте успокоимся.

– Так! – резко выкрикнул я. – Оба закрыли рты.

Неожиданно наступила тишина. И Марина, и Дима, молча, с удивлением, смотрели на меня.

– Вот и хорошо, – сказал я, – подумайте маленько, что творите. Нам еще две недели жить вместе, а вы, только встретившись, уже через десять минут перегрызлись. Вы одним делом занимаетесь, а такое ощущение, словно враги заклятые встретились.

Они продолжали молчать, пристыжено глядя в землю. Я научился таким «авторитарным» образом гасить конфликты, когда проходил практику в школе. Первую неделю стажировки я старался использовать приемы гуманной педагогики, и, в общем, когда общался с детьми один на один, эти приемы были сколько-то действенными, но как только попадал в шумный класс, то становилось ясно, что здесь необходимы иные методы.

– Что у вас здесь творится?! Что за крики?!

К нам быстрым шагом приближался Олег. Он раздраженно покачивал головой и сжимал в руках свернутую в трубку газету.

– Вы что тут устроили?! – продолжал он на повышенных тонах.– Я, значит, рассказываю звезде, как у нас все по уму устроено, а тут такое светопреставление!

– Мы уже все разрешили, – сухо ответил я.

– Что вы разрешили? Может кто-нибудь объяснит мне, что вообще здесь у вас происходит?

– Олег, лучше, действительно, не начинать по новой, мы немножко повздорили, а теперь все хорошо, – сказал примиряюще Витя.

– Ничего себе, немножко! Да тут, небось, вся округа ваши вопли слышала! – не унимался Олег. У него было ужасно мало чувства такта, и он не понимал, что своими нравоучениями вновь раздувает угли еще не затухшего до конца спора.

– Да ты уймешься или нет?! Сказано же тебе: все в порядке! – не сдержался Дима.

– Я руководитель, и должен следить за порядком, а вы должны вести себя нормально!

Никто ему не ответил. После минутного молчания Олег видимо понял, что в этом случае лучше все-таки не влезать в конфликт.

– Ладно, – сказал он снисходительным тоном, – давайте собираться. Через десять минут выезжаем.

Московское тотчас – целая вечность. Вместо десяти минут мы простояли на стоянке еще полтора часа. Это было в характере Олега – долгие сборы, забытые вещи, перекладывание багажа с места на место. Мы все опять понервничали и позлились, но эта задержка на самом деле была только кстати: за время, пока все без дела торчали около машин и ждали Олега, конфликт окончательно погас, Дима с Мариной примирились на почве общей неприязни к Вождю. Так выходит, что людей лучше объединяет не любимое дело, а общий враг.

Когда мы, наконец, выехали, было уже пять вечера. Две наши машины вырвались из душегубки города и быстро понеслись по шоссе на юг. За окнами скоро показались поля; спеющая пшеница золотилась в лучах солнца, уже нежного, не жгущего. Через полуоткрытые окна приятно обдавало встречным ветром.

Марина со смешно открытым ртом спала, прислонившись головой к стеклу. Максим тоже время от времени проваливался в сон, но, закрыв на несколько мгновений глаза, снова просыпался, хлопая отяжелевшими веками. Марго зачарованно смотрела на проносящиеся за окном поля и, кажется, напряженно о чем-то думала. Может о словах Димы, а может просто о том, как красиво здесь, на юге Нижегородчины. Витя улегся вдоль заднего ряда сидений и спал как ребенок. Мы с Димой сидели впереди и молчали.

Я высунул руку в приоткрытое стекло и смотрел вперед поверх колосьев, где между золотом полей и голубым простором неба проходила белая черта горизонта, как будто специально проведенная невидимой рукой художника, чтобы не слились края лазоревого и желтого. В голове у меня медленно складывался паззл. Это небо, эта земля, эти люди, каждый с целой горой недостатков, но почему-то любимые. Отчего я здесь, в этой Газели, тесной, неудобной, но такой сейчас приятной?

На небе, еще залитом солнцем, уже появился тонкий полукруг месяца – первый признак приближающегося вечера, когда, наконец, последние остатки дневного жара рассеются в холодеющем воздухе, а поля потеряют свой блеск. Я закрыл глаза и провалился в сон.

3

Прошло, наверное, чуть больше часа после того, как мы выехали из Нижнего. Я ненадолго закемарил и проснулся от звучного голоса Димы. Он разговаривал по телефону и делал это как всегда очень громко: богатырское сложение проявлялось и в голосе – низком шумном басе.

– Да, да, понял. Да, сворачиваем.

Я лениво посмотрел в его сторону. Несмотря на жару, я немного замерз от сквозняка и теперь, съежившись на сиденье, цеплялся за уходящий сон.

– Вано, проснулся? – спросил Дима.

– Проснулся, – потягиваясь, ответил я.

– Хорошо. Олег звонил. Они с Пыловой едут в Дальнее Константиново, а мы сейчас сворачиваем на Нижегородец. Ты обо всем там с местными договорился?

– Да. В Нижегородце у нас в семь часов показ фильма. Едем сразу в Дом культуры.

С показом фильма у нас вышла целая чехарда. Эта идея о передвижной кино-бригаде, которая будет просвещать сельское население, мне сразу не понравилась по двум причинам. Во-первых, подготовкой кино-бригады должен был заниматься, в основном, я. Хотя казалось, что ничего сложного в этом деле нет (позвонил в администрацию, договорился о помещении, попросил как-нибудь оповестить людей), но в действительности все вышло по-другому. Главы сельских администраций никакого интереса к нашему мероприятию не проявляли. У них хватало своих забот. Кроме того, на каких основаниях им вдруг предоставлять нам помещения для сеанса и сгонять народ на такое странное «шоу»? Хорошо хоть мы могли представиться членами «Приволжского центра поддержки семьи». Слово «Приволжский» придавало значение нашему мероприятию, хотя во всем этом «Центре» работал только один человек, и тот неадекватный. А словосочетание «Поддержка семьи» вызывало определенные ассоциации с властью: в тот год как раз был бум всяких правительственных программ по популяризации семейных ценностей. Нужно было отдать должное Олегу. Иногда названия у него получались отличные. Не то что «антиабортный миссионер».

Вторая причина, почему мне не хотелось демонстрировать фильмы – это мое неверие в то, что мы сможем привлечь много людей на сеансы и, по сути, проездим впустую. Я думал, что больше, чем по сорок-пятьдесят человек мы не получится собрать нигде, а значит и «просветить» толком никого не выйдет.

Когда мы сидели у Сергеича, я выдвигал миллион аргументов против кино-марафона. Нужно было оповещать население заранее, чтобы хоть кто-то пришел; нужно было подобрать хороший фильм и продумать все досконально. Но Олег оставался непреклонен и на все мои возражения отвечал, что наше появление произведет фурор среди туземцев.