Чтение онлайн

— Герои де Мюссе, — сообщил он, — ни во что не верят, о чём он прямо говорит в романе.

Андрей пошёл по коридору, который на этом этаже тоже кончался стенкой, выложенной кирпичиками толстого гнутого стекла, спустился этажом ниже, но уже по другой, менее широкой лестнице, и опять пошёл по пустому коридору.

Потом он зашёл в одну из комнат. В её двери не было вмонтировано стекла.

Это та самая комната, где делают стенгазету. Всё та же компания. Валера и Вова играют в коробочку («Садись, Андрюша! Привет… На прошлогодний снег играем.») Сергей спит — возле телефона. Приподнял голову: «Привет, старик…» И опять спит.

— А чего это вы не на лекции, — спрашивает Андрей, сев.

Валера. Да вот — заставили лист переделывать (У меня 6 — и хватит пока). Литературный.

Андрей. Это ещё почему?

Валера. Да говорят — сопливые ещё эти ваши поэты, чтоб такие высказывания себе позволять.

Андрей. А что, я про кота не так сказал?

Валера. Не в коте, голуба, дело. Что ты там про реализм наплёл?

Вова. И про беспредметность символики?

Андрей. Лопух ты, про символичность беспредметности.

Вова. Один хрен, главное, что наплёл. (30 у меня. Прошу, Валера). И потом, не ты же один там вымудрялся… Почему ты, кстати о птицах, не на лекции?

Андрей. Опоздал я… Ну, и не пошёл… Ну его к бесу… опять начнёт выступать, что я сбиваю его с мысли… С мысли я его сбиваю! было бы с чего сбивать. «Герои Мюссе ни во что не верят.»

Игра продолжается в молчании.

Валера.(Андрею). Что, отец, болит голова после вчерашнего?

Андрей. Побаливает… И от бати втык был.

Вова. Эт’ бывает. (Ах, чёрт, чуть 10 не стало)

Валера. Рраз! А у меня партия.

Вова(обиженно). Ну вот, опять выиграл. Ну тебя к чёрту. Не буду я с тобой больше играть, вот с Андреем сыграю.

Андрей. Вот разбуди лучше Серёжу — и с ним сыграй. Видишь, какой он нынче бодрый.

Вова. Да нет, пусть спит. Он, бедняга, всю ночь сегодня играл.

Валера(Вове). Ничего, не везёт в коробочку, повезёт на зачетах, Вова.

Вова. Да, Валера, особенно на истмате.

— Вы бы делом занимались, — говорит Сергей, подняв голову. — Хватит дурака валять.

Звонок.

И сразу коридор наполнился голосами, смехом, топотом.

— Айда в буфет, — говорит Андрей, — угощаю простоквашей.

Женский туалет. Дым столбом. Девочки дружно курят, моет руки Света.

— Света, Света, иди, там тебя Андрей бегает — ищет, — просунулась в дверь её подружка. Света закрывает кран и медленно вытирает руки носовым платком.

Дело к вечеру. Накрапывает дождик. Пустая эстрада в городском саду. Пустые ряды скамеек.

На одной из них — Андрей и Света. По лицам их видно, что они только что помирились, но дождь не смыл ещё тень обиды с её лица и тень досады с его.

— А скоро будет лето, — ни с того, ни с сего говорит он. — И тут будет выступать самодеятельность.

Она кивает.

— К ещё будут читать лекции о международном положении.

Она кивает.

— Понимаешь, маленькая, лето будет!

Она кивает.

— Сдадим экзамены и смоемся куда-нибудь к чёрту на целый месяц.

— Да, — говорит она.

— А завтра вечером придёт Славка, принесёт пластинки. Домский орган. Приходи слушать.

Она кивает и прижимается щекой к его плечу.

Они и не заметили, как стемнело…

Поздняя ночь. Мигает светофор над мокрыми проводами. По пустой улице идёт слепой в круглых черных очках и с каким-то свёртком под мышкой. Он стучит перед собой палкой, и стук этот далеко оглашает ночной город. Этот стук постепенно перерастает в стук часов, и возникает их огромный циферблат.

А потом возникает лицо Андрея в ночных полутенях; он мучительно сжал виски, а стук палки-часов всё не смолкает. Андрей в комнате у себя, за письменным столом. Настольная лампа. Листки, перечёркнутые крест-накрест, скомканные листки.

Отбрасывает авторучку, меряет шагами комнату, комкает в пепельнице окурок, опять садится за стол, зажимает кулаками глаза, а стук все не смолкает, и уже неясно — часы это, палка или в висках.

Изображение лёгких на рентгеновском экране.

В центре города — зверинец. Город живёт, спешит, покупает газеты, прыгает на подножки трамваев, опаздывает, торопится.

а — в центре города — зверинец.

Андрей, с сигаретой, как всегда, и Света — долго бродят по зверинцу. Сегодня жарко. Андрей снял пиджак, держит через плечо (палец в петельке), рубашка сверху расстёгнута. Вот они остановились возле пустой клетки, над которой табличка, что здесь сидит макак-резус (и как его по латыни), из какого он отряда, и размножается ли он в неволе.

— Смотри, — сказал Андрей, — пустая клетка.

— Вижу.

— Может быть, это для меня приготовили?

— А ты разве макак-резус?

— Почему бы и нет?

— Я так и думала…

— Представляешь, маленькая, сидишь себе целый божий день, чешешься, тебя кормят, поют, малышня конфетки кидает… Прелесть, а не жизнь. Воняешь, правда, гадостно… Но к этому ведь можно привыкнуть, а?

— Ну, полезай, — засмеялась Света.

— А ты меня проведывать будешь?

— Конечно. Полезай!

Андрей задумался.

— Не-е, — сказал он, — не полезу.

— Почему ж это, макак-резус, ты не полезешь в клетку?

— На волю я хочу… На пальме покачаться… Чтоб бананов…

— Что, макак-резус, надоело тебе глотать городскую пыль?

— Надоело.

— А стишки, Макак, кропать надоело?

— Ох, надоело…

— А лекции надоело прогуливать?

— Надоело…

— А два кофейника за ночь — надоело?

— Ага…

— А в коробочку каждый день?

— Надоело, надоело…