Чтение онлайн

Стульев в диковинной келье не было, и гости, не найдя ни скамьи, ни лавки, ни скрыни, так и остались стоять, а сам Иваненко на то и не поглядел — он внезапно метнулся в угол, чтоб погасить огонь под каким-то удивительным горшком, записал там что-то на большом листе и торопливо вернулся к гостям.

Владыка и Мамай, не скрывая своего весьма естественного любопытства, поглядывали и на хозяина, и на все чудеса, что его окружали, и на стародавнюю гравюру на сырой стене: оттоль недобрым оком пристально глядел какой-то свирепый монах.

Это был, очевидно, известный всем алхимикам Альфред фон Больштедт, доминиканец, епископ, зловещая фигура, что нагоняла страх на всю Европу, самый лютый из католиков, стремившийся все добытое алхимиками в науке обратить на потребу догмы католицизма. Сей портрет, понятно, сохранился в алхимической мастерской старого Иваненко еще от отцов доминиканцев, кои не одну сотню лет потеряли здесь, пытаясь превратить хотя бы крупицу меди иль свинца в кроху чистого золота, сотворенного загребущими руками человека.

Кроме сего страховидного портрета да еще кроме кое-какой мелочи, кроме алхимических знаков на стенах (змей, пожирающий собственный хвост), кроме аллегорических обозначений ртути и серы, кои, совокупившись, якобы создали все видимое естество, кроме забытых в углу католического распятия да небольшой хоругви, где были намалеваны собаки, разрывающие изувеченное тело еретика — православного (это видно было по крестику на груди жертвы), хоругви с давним символом ордена доминиканцев (домини канис — псы господни!), да еще кроме янтарных четок монашеских, что так и остались висеть на гвоздике, — ничего римского тут уже не было, ибо и сам Иваненко, захватив монастырскую лабораторию, когда разрушили сие гнездо доминиканцев, всесветных инквизиторов, не стал алхимиком в европейском понимании этого слова: не искал ни камня философского, ни великого эликсира, ни пилюль бессмертия, не пытался он, понятное дело, использовать алхимию и для темных нужд религии. Многоученый муж, он был в известной мере последователем алхимии арабской, далекой от мистицизма алхимиков Европы, изучал труды славного в то время таджикского ученого Абу Али Ибн Сины (по-латински — Авиценны), перенимал основы химической техники, занесенные на Украину из Армении да Византии, однако больше всего заботился о накоплении знаний и приемов практической ремесленной химии, с помощью коей в странах Востока и Запада готовили снадобья, красили ткани, выделывали кожи, варили стекло, сталь и порох, гнали водку, курили смолу. Немало всякого уменья приходило на Русь, на Украину и на Москву, а там и в Европу — через «ворота кавказские», через Армению, откуда хаживали тогда химики, аптекари да лекари по всем славянским землям. Немало чего выдумали и улучшили и наши умельцы да мудрецы, что и записано во множестве книг и рукописей, которые дошли до наших с вами, читатель, жадных и любопытных рук.

Владыка и Козак Мамай приглядывались ко всему, что было в тон обширной и хмурой келье, и в голове у них мутилось от едких запахов, пропитавших мастерскую, а наипаче, верно, от испарений фосфора, с коим как раз и возился Иваненко, открыв его на десяток лет раньше немецкого алхимика Бранда.

— Садитесь, панове, — вновь радушно промолвил алхимик. И спросил: — Чего ж вам надобно?

— Совета, — отвечал Мамай.

— Что приключилось?

— Война, пане Иваненко.

— Опять? — испуганно спросил ученый.

— Неужто здесь не слышно, Иваненко: уже не первый день стреляют!.. О! Слушайте! — добавил Мамай, ибо опять где-то прогремела пушка и заговорили гаковницы.

— Опять война! — вздохнул алхимик. И спросил в тревоге: — Татары? Орда?

— Хуже.

— Шляхта?

— Хуже.

— А кто?

— Свои. Вместе с чужаками.

— Какие же это свои?

— Бывшие свои: гетман Гордий Гордый.

— Свой пес оттого, что свой, не перестает быть собакой.

— Окружили уже Калинову Долину. А пороху у нас — в обрез… Так вот мы — к тебе: не наваришь ли нам того черного проса?

— А из чего варить? Запас доброй серы есть в монастыре. А вот селитры нету… — И ученый чудак спросил недовольно: — Ты же, Мамай, приходил ко мне поутру, когда привел… Оврама того! И не сказал про войну!

— Ты был чем-то крепко озабочен…

— Может, и так… — поправил очки Иваненко. Потом заговорил: — Когда бы мне дали с полсотни козаков, а не то молодиц, я, может, где и раскопал бы в нашей Долине малость селитры… Нужно полста козаков.

— Где ж я столько возьму? — неуверенно возразил епископ. — Одни воюют. Иные оружие ладят, козаков кормят, гречку сеют, сено косят. А не то копаются в земле.

— Зачем копаются?

— Клады ищут.

— Этих-то мне и нужно.

— А что бы тебе, — сказал Козак Мамай, — да поискать еще и на том берегу Рубайла, в болотах, нет ли там железа?

— В болоте — железо? — удивился епископ.

— Болотная руда, — отвечал Иваненко, — на лугах залегает: когда корочкой, когда фасолькой, когда вот этакими орешками. Надобно искать! — и, погасив под ретортами и тиглями огонь, взял шапку. Затем встал, задумался, словно сам у себя спросил, оглядевшись вокруг: — Как же я все это покину?

— Ничего не поделаешь, — молвил Мамай. — Война!

— Начинаем искать! — благословил архиерей. — Боже, помогай!

— Начинаем… — поскреб седой затылок алхимик.

— Пойдемте вниз, в город, — предложил Мамай. — Есть хочу!

— А Раздобудько отсель не убежит? — спросил Мельхиседек.

— Я замуровал его, — успокоил ученый.

— Где? — ужаснулся мягкосердый владыка.

— В подземелье, — пояснил алхимик. — Под монастырем.

— Зачем же?

— Пан искатель кладов не желает ничего искать для нас.

— Ну и что?

— Не выпущу, — просто сказал алхимик, — покуда не найдет в подземных монастырских склепах все, что надо нам найти.

— А что же там?

— Доминиканцы, убегая от гнева покойного нашего гетмана, вывезти ничего не успели.

— Все потом сожрал пожар.

— Не сожрал, — передернул узкими плечами Иваненко. — Свои богатства доминиканские монахи хоронили под монастырем, в земле. Вот я и велел искателю кладов…

— Ну-ну! — усмехнулся епископ. — Так не сбежит?

— Я же сам его замуровал! — И алхимик посмотрел на свои — в шрамах и ожогах — руки. — Еды у пана хватит на неделю.

— Так двинулись! — опять сказал Козак Мамай.

Когда они все трое выходили из душной кельи на вольный воздух, сова на шкафу крикнула и взмахнула крыльями.

— Молчи, Кума, молчи! — сказал Иваненко. — Не твое это, сова, дело.

Вернувшись, он снял важную птицу со шкафа, вынес Куму во двор и бережно посадил под калиновый куст, а храбрый Песик Ложка даже шарахнулся от той сердитой птицы.

— Кто знает, когда вернусь, — бормотал алхимик. — А ты погуляй-ка на воле.

И пояснил архиерею:

— Чтоб не подохла моя Кума, чего доброго, с голоду.

— Сова еще подохнет ли, — молвил епископ. — А я уже гибну…

— И я, — сказал Мамай, шевельнув поднятой бровью. — От самой же зореньки…

— И я тоже… — поддержал голодных алхимик, мигом пьянея от свежего воздуха.

Втроем спешили они вниз.

— После такого шального дня, — не унимался Мамай, — вола, кажется, свалил бы, зажарил… да и съел бы один!