Чтение онлайн

— Привыкаем воевать на землях всего мира.

— Дорога плата.

Но рейтар спокойно ответил:

— Будет еще дороже.

— А по нашей, по украинской земле вы не боитесь ходить? — спросил пан сотник.

— Мы еще не ходим по вашей земле. А только учимся… ходить по ней.

— На что ж вам та наука? — не унимался Михайлик.

— Чтоб ходить и подальше.

— Куда ж это?

— До Москвы.

— А еще?

— В Индию.

— А еще?

— В Китай.

— Лезете, что саранча, — сказал пан сотник.

— А вы не стойте на дороге. Двинут ли монголы иль татары на Европу, а на пути у них — вы! Пойдем ли мы войной на Восток иль на Москву, а на дороге — вы!

— Тьфу, нечистая сила! — выругался епископ. — Видно, бестия — не из простых.

— Мы все — не из простых. Мы — немцы!

— Хватит уж языки чесать, — усмехнулся Козак Мамай. — Дай-ка ему борща.

— Погоди! — и преподобный спросил у немца: — Вы что-то малевали на этой бумаге?

— Не малевали, а чертили, — опять возразил немчин, словно сидел в нем какой-то бес противоречия. — Чертили, а не малевали!

— Тьфу, аспидова душа! Да что ж вы за люди? — спросил Козак Мамай.

— Я уже сказал: мы не люди, мы — немцы.

— Аминь! — кивнул епископ и, взяв самую большую ложку, продолжал: — Уж коли вы — немцы, коли вас черти принесли в нашу хату, не отведаешь ли ты, долгоногий, нашей козацкой еды? А? Иди-ка, майн герр, сюда, иди. Вот ложка. Трескай!

— Мы не трескаем, а принимаем пищу…

— Лопай, нечистая сила!

— Я уже сказал: мы не лопаем, а питаемся, как надлежит людям благородным!

— Бери ложку!

Пан барон взял.

— Жри!

Пан барон, всегда жадный на чужой кусок, набрал уже борща и поднес ко рту.

— На здоровье! — сказал Мамай. — На здоровье козе, что хвост короткий.

Сгоряча хлебнув козацкой снеди, рейтар очумел, закашлялся, задергался, зачихал, даже в печенке у него что-то квакнуло, даже руки свело, даже белесые его буркалы полезли на лоб.

— Ешь! — наседал Мельхиседек.

— Не могу! — наконец обрел дар речи горемычный рейтар, коему до той минуты казалось, будто он все на свете может. — Не могу, майне геррен!

— Хлебай, хлебай, — подбадривал чванного барона Козак Мамай.

— Да это ж — какая-то нечеловеческая еда! От этого и лев подохнет…

— А мы, гляди, живы да крепки.

— Что козаку здорово, то немцу — смерть! — усмехнулся Гнат Ромашок.

— Наворачивай, собака! — приказал пан сотник.

— Умру на месте, майне геррен!

— Глотай!

— Ой, кончусь!

— А коли кончишься, — подал голос и Козак Мамай, — коли тебе невмочь даже козацкой снеди вкусить, так чего ж тебя принесло разорять нашу землю? От тебя ж тут, слизняк, мокрое место останется… Жри!

— Избавьте, майне геррен! Умру!

Перенимая немцеву повадку, Козак тоже ввязался в спор.

— Да не умрешь, — сказал он, — не умрешь, а дуба дашь.

— Славные прусские рыцари не дуба дают, а отдают богу душу!

— Ешь! Богу… душу… мать! — вконец распалился Мамай.

— Ой, умру!

— Да не умрешь, а околеешь!

— Ой, околею! — перестал-таки каждому слову перечить нем чин.

— Околеешь?

— Околею.

— Преставишься?

— Преставлюсь.

— Сдохнешь, пане?

— Сдохну!

— Вот и славно, — загрохотал Козак Мамай. — Мы ж тут об заклад побились: околеешь ты, или сдохнешь, или дуба дашь?

А владыка присовокупил миролюбиво:

— Либо ешь, либо говори — о чем спрашивают: зачем сюда пришли?

— Не скажу.

— Так ешь!

— Не могу.

— Тогда говори.

— Нет, не скажу…

— Так бери ложку!

— Не скажу!.. Но… под давлением обстоятельств… я вынужден…

— Ну ладно, пускай будет «под давлением обстоятельств». Говори!

— Унзер унюбервиндлихер гауптман приказал вашему недоумку гетману разобрать на озере плотину, чтоб войти в Мирослав посуху.

— Когда ж предполагается сие сделать?

— На рассвете.

Услышав те слова, отец Мельхиседек опрометью вскочил из-за стола, стал надевать рясу, ибо война шла и шла, — и уже на пороге услышал вопрос Романюка:

— Ты говоришь: ваш гауптман приказывает ясновельможному? Гетману Украины?

— А что ж! Где же видано, чтоб какой-то пернатый Однокрыл… — от него ж гусаком несет за две версты! — чтоб какой-то поганый гетман да приказывал немецким благородным рыцарям? Ого!

— Кто ж кого нанимал? — саркастически бросил отец Мельхиседек и вышел, грохнув дверью куховарни.

— Отведите пана барона в холодную, — кивнул Мамай куценькому монашку и поспешил с товарищами вслед за архиереем-полковником.

Выходя последним, пан Куча-Стародупский с порога бросил острый взгляд на Зосиму, что как раз вязал руки пленному рейтару.

Когда все вышли, куценький чернец, оглянувшись на дверь, схватил чью-то еще не обсохшую ложку и принялся за мудрый борщ, и так уписывал за обе щеки, что пленный пан барон с неприкрытым страхом взирал на коротконогого монашка: слизняк слизняком, а как дошло до борща!.. И пан барон задумался над тем, что за диковинные люди живут в этой непостижимой стране.

Спешно покинув архиерейский дом, пан обозный заторопился к себе, к сладостной своей женушке, ибо знал, что она ждет его в нетерпении, как может ждать лишь любимая и любящая жена.

Владыка-полковник, проверив стражу у плотины, поспешил по валам еще раз проверить ночные дозоры.

Гнат Романюк подался в поле, где стояли табором козаки, и середь них те несколько десятков сербов и поляков, что перешли к мирославцам вместе с ним.

Козак Мамай с алхимиком отправились по неотложному делу к руинам доминиканского монастыря, однако же не в ту просторную келию, где приютилась таинственная мастерская алхимика, о коей в Мирославе пересказывали столько всяких глупых небылиц и страхов, как о гнезде адовом, — Иваненко с Мамаем поспешили в подземелье, к своему пленнику Овраму Раздобудько, чтобы малость подбодрить подземного искателя кладов в его тяжком труде да кое о чем расспросить.

А молоденький сотник Михайло тем временем, с помощью коваля Иванища отведя домой пьяненькую от козацкого борща Явдоху, переждал в хате, покуда она заснет, и тихонько выбрался в темный сад, чтобы немного погодя сбегать и поглядеть, что там делается в его сотне.

…Как было это и прошлой ночью, над городом исступленно заливались тысячи шалых в слепой любви соловьев.

Обезумев от страсти, они пели и пели, хмельные певуны, — просто от любви пели, а не воспевали ее, свою любовь, как то, случается, делают иные стихотворцы (о виршеплетах речь, а не о настоящих поэтах), забывая, что любовь изреченная да еще и зарифмованная — в тот же хладный миг уже не есть любовь, а лишь воркующая ложь, коей ненароком отведав (сиречь некоторые наши песни о любви послушав), быстро повымерли б (от вполне естественной тоски) не только сладкогласные соловьи в садах, а и последний меж воробьями воробей, ибо все они чирикают лишь потому, что без песни жить не могут (так же, как истинные поэты), а вовсе не потому, что пани Доля тем воробышкам — за искусное чирикание — рассыплет по торной дороге поэзии из-под пышного хвоста Пегаса чуть больше тепленьких кизячков… Однако ж никто еще на Украине в те далекие времена не зарабатывал себе на хлеб песнями, да и в Европе все было несколько иначе, а тот же Шарль Сорель (опять-таки в «Комическом жизнеописании Франсиона», с коим никогда не расставался Пилип-с-Конопель) насмешливо являл читателю книги одиннадцатой — безумного латынщика, который мечтал «для смягчения козацких нравов, несколько чрезмерно воинственных» выписать из Парижа — на потребу козачества — «воз поэтов», что основали бы академию и стали всех обучать «стихосложению и писанию романов», дабы настал желанный час, когда меж людьми «установится сладостное единение, а вирши станут столь почитаемы, что приобретут даже цену. Не имея денег, виршеплет отнесет трактирщику строфу и получит за нее полсэтье вина, за сонет — шопину, за оду будет иметь пинту, а за поэму — кварту, и соответственно за другие стишки, в силу чего сильно умерятся бедствия народные, ибо хлеб, мясо, дрова, свечи, сукно да шелк начнут продавать на вирши, в коих, разумеется, воспеты будут торговец и его товар: деньги чистоганом исчезнут, и сие принесет великое облегчение…».