Чтение онлайн

Я всё чаще стал брать в руки гитару, в результате подружился с молодым сержантом из второго взвода Осеевым, тоже гитаристом (ровно на столько, на сколько возможна дружба в учебном подразделении между сержантом и курсантом). Я выделялся среди других курсантов, но не умением, не старанием, не исполнительностью, а какой-то бесшабашностью, полудетской непосредственностью. Сержанты знали, чтобы заставить меня что-то делать хорошо, надо приложить усилия и смирились с этим.

Однажды меня и Николаева поставили дежурить на стрельбище возле пульта управления. Зачем и почему так и не поняли ни я, ни он. Пошёл проливной дождь. Мы промокли до нитки в своих ХБ и не могли дождаться смены.

– Серёга, сколько мы ещё будем мокнуть, я уже дрожу,– спросил я, зная, что не получу ответа.

– Не знаю, я о своём думаю.

– О чём?

– О доме. Дома на кухне стоит холодильник, битком набитый жратвой всякой, там и колбаса, масло. У нас колбаса никогда не выводилась.

– Кончай ты, нашёл о чём говорить. Тут дождь льёт, холодно, и так жрать охота, а ты колбаса, холодильник битком набитый.

– Нет, я серьёзно, -заулыбался Николаев,– хочешь поджарь колбаску, хочешь, чай с маслом пей, с батоном.

– Да пошёл ты…

После того, как мы простояли четыре часа, за нами пришли.

– Эй, Николаев, Белов,– услышали мы голос приближающегося Горюнова,-бегом сюда.

 Радостные, мы побежали к нему.

– Вы чего тут стоите?

– Как чего? Нас же на пост поставили.

– Про вас забыли, потеряли вас. Ладно Осеев видел, как Федорчук вас на стрельбище увёл.

Федорчук был нашим командиром отделения.

– А где же сержант Федорчук?

– Да где-то чифирь пьёт. Дождь ведь идёт.

До казармы мы помчались наперегонки с ветром.

– Да, вот так отдали четыре часа Родине,– заключил Николаев, плюхаясь на табурет, ёжась в насквозь мокрой одежде.

– Эй, Белов,– услышал я,– возьмите купчика горячего, попейте.

В дальнем углу молодые сержанты пили крепкий чай, Осеев выделил для нас кружку горячего чая и пару карамелек.

И вот полтора месяца, которые так настораживали нас в начале, остались позади. Вновь нас посадили на теперь уже родные ЗИЛы и довольных повезли в город, в батальон. Гордые, одетые по полной боевой форме, в касках, радостные, что покидаем учебный пункт, где так ни разу и не наелись до сыта, разве что в кухонных нарядах немного, сидели мы в кузове машины, и те из нас, кто как и я, находились возле заднего борта рядом с сержантами, с нетерпением ждали, когда машины въедут в город, и мы сможем с высока, строгим, мужественным солдатским взглядом посмотреть на гражданских.

Вновь впереди мчался на своём УАЗике с включенной сиреной комбат, на перекрёстках стояли в синих комбинезонах и белых касках наши курсанты-шофера, но совсем другое чувство испытывали мы, теперь мы ехали в город, в батальон с настоящей столовой, настоящими казармами, где хоть и по ту сторону забора, но рядом ходят гражданские люди, гудят троллейбусы, автобусы – кипит, бурлит жизнь. Теперь мы почти всё умеем.

– Ну что, Серёга,– обратился к Николаеву Стародубцев, неделю назад выписавшийся из госпиталя,– теперь всему научился?

– Ну я же не сачковал на больничной койке, вон ты ряху какую наел, за неделю-то не успела опасть,– заключил Николаев.

– Парни,– заговорил вдруг Шубин, – а ведь скоро малый дембель, нам в учебке – то осталось немного служить.

– Какой там немного, – вставил Николаев, – до конца ноября ещё ой – ёй –ёй сколько.

– Но теперь уже так гонять всё равно не будут, – подитожил разговор оптимистичный, всегда невозмутимый Коля Стародубцев.

 Я был погружён в свои мысли и лишь краем уха улавливал разговор, непроизвольно соглашаясь или не соглашаясь со своими товарищами.

«До дембеля ещё далеко,– думал я, -хоть одним глазом бы посмотреть , что там дома делается. Кажется, что уже столько прослужил, а ведь это ещё только начало. И куда я рвался? Гулял бы сейчас с девчонками. Где сейчас Светка? Дружит с кем – нибудь, наверное. Писать не захотела. А может, и лучше, что я не переписываюсь с девушками, хоть душу никто не теребит».

На мосту мы увидели солдата, который шёл в парадной форме с чемоданчиком в руках. Он помахал нам рукой. Ему ответили тем же.

– Приехали, – сказал зачем-то Федорчук.

Часовой КПП закрыл за нами наши зелёные ворота.

В нашем взводе служили солдаты разных национальностей: башкиры, русские, украинцы, татары, несколько осетинов, несколько чеченцев, узбек, казахи, еврей, немец. Вообще, забегая наперёд, скажу, в армии я увидел представителей стольких национальностей, сколько ни ранее, ни потом никогда уже не довелось повстречать. Вот уж где действительно ощущался интернационал нашей страны, так это в Советской армии.

Один малый плохо разговаривал по-русски. До призыва проживал в горном ауле, выезжать никуда не приходилось, с детства разговаривал только на родном языке. Когда он был дневальным, мы не раз слышали такие команды, что становилось просто весело:

«Рота,.. строиться на казарма!», «Рота,.. подъём, катастрофа (тревога)!».

Очевидно, его словарный запас был намного богаче, чем казалось на первый взгляд. Иногда возникало сомнение: он серьёзно вообще или шутит? За время обучения в сержантской школе он довольно сносно научился изъясняться на сложном для него языке, и когда кто-либо начинал подшучивать над ним, напоминал ему его своеобразные речевые обороты, он часто отвечал:

– А идти бы тебе на фиг,– и вопросительно глядя на воина, наклонив голову, добавлял,– А?..

При этом иногда вставлял словечки, не очень цензурные по употреблению. Он отличался тем, что не проявлял ни малейшего интереса к службе и при любом удобном случае старался где-нибудь спрятаться и поспать. Он был добрый пацан, отчасти даже доверчивый, у нас все уважали его, любили с ним поговорить, зная, что он что-то выкинет новенькое, без злобы смеялись над его выражениями.