Чтение онлайн

Вроде бы и нормально заключили контракт, но что-то меня грызёт изнутри. Что-то не так. Или только кажется?

— Жена? — интересуется Абдулов, продолжая внимательно рассматривать фотографию. Слишком внимательно. До жути. В какой-то момент хочет последнюю тупо спрятать, чтобы не пялился, куда не просят.

Это начинает конкретно напрягать. Нечего так смотреть на то, что принадлежит мне. И неважно, что это: машина, украшения или сестра. За сестренку порву.

Кто-то бы сейчас укорил меня, что нельзя ставить на одну планку неодушевлённые предметы, бизнес и людей. Но мне плевать. И так ясно, что семья — святое. И я ни капли не стесняюсь душевного тепла к родным.

— Сестра, — говорю я ровным тоном, пока ещё не пуская в голос скрытую угрозу.

— Работает тут тоже? — как ни в чём не бывало продолжает он и переводит взгляд на меня. В его пальцах тоже зажата маленькая белая чашка, и сизый парок ещё поднимается вверх.

— Да. А что?

Семейное дело есть семейное дело. Где ей ещё работать? У нас все добровольно, но Пелагея сама выказала желание работать в деле родителей.

Зуфар все смотрит.

Нехорошо, неправильно. В последнем вопросе интонация выходит нехорошая. Словно задиристый петух, который увидел конкурента на своей территории.

Сравнение нелепое, но почему-то кажется забавным, давая возможность переключиться с таких мыслей на Абдулова. И напомнить себе, что надо держать себя в руках. Нельзя хотеть свернуть шею партнеру только за один взгляд.

Я — собственник, да. Даже если речь идет не о любовнице.

Впрочем, все мужчины — собственники. Это даже не обсуждается. Если же мужчина заявляет, что собственничество для него — пустое слово, то ему банально плевать, кто вы и с кем вы. Причём настолько, что легче всё позволить, нежели объяснять: «Детка, я тебя забыл, стоило выйти из твоей спальни».

Внезапно приходит облегчение, что он не видел Алису.

С одной стороны, это, конечно, глупо. С другой… с другой мне прямо не по себе от того, что пока я тут, на неё там пялится какой-нибудь прилизанный хрен вроде Абдулова.

Он изгибает губы в улыбке, белоснежной такой, даже немного киношной. От баб, наверное, нет отбоя. Ведь Зуфар только на три года старше меня, состояние сколотил сам, что вызывает зависть и уважение. Но зависть такую… не черную. Это хорошая планка, он умеет работать.

Абдулов мне не конкурент. Он покупатель. А такую категорию надо холить и лелеять, желая процветания и ума не загубить созданную им же империю.

— Красивая, — равнодушно замечает он. — Давно меня не было в родных краях, всё упустил.

— Красивая, — холодно соглашаюсь я.

А ещё и умная. И талантливая.

Но моя сестра всё равно не для тебя.

— А теперь давайте перейдем к делам, — резко меняю я тему.

Но вместо цифр сделки перед глазами появляется почему-то извивающаяся подо мной и стонущая от наслаждения Алиса.

18

/Алиса Маздалевская/

Я сижу на высоком стуле в кофейне и просто хлопаю глазами, не в силах произнести ни слова.

Пискорский привел меня сюда сам. Ценник тут впечатляет, с моей зарплатой не разгонишься. Но он обедает и сказал мне что-то выбрать. Причем тоном, не терпящим возражений. Видно, что привык командовать у себя в клубе. Неудивительно, что там ходят такие вышколенные ассистентки, которые расточают улыбки фотомоделей. Чего не говори, а та девушка ни взглядом, ни делом не показала, что презирает меня за сделанное. Словно проданная девственность — обычное дело. Куда там обычное! Очень прибыльное! Поэтому и с девочками все само обаяние.

Я взяла кофе и пирожное, сделав вид, что не замечаю укоризненный взгляд Пискорского. С чего бы такая щедрость?

Впрочем, об этом я подумаю позже.

Сейчас в голове совсем другая новость, которая не дает нормально дышать и сосредоточиться на разговоре.

Туфли — подарок клиента. Никто не собирался меня подставлять и потом требовать деньги. Услышав, как я извиняюсь и тараторю, что ничего не брала, Пискорский сначала изумляется, а потом даже начинает сердиться. Серые глаза темнеют будто небо перед грозой. Я невольно сжимаюсь на стуле от страха, понимая, что даже не смогу убежать, если что.

Но мужчина тут же берёт себя в руки.

— Алиса, — в его голосе чудится звон стали. — Мы не подставляем тех, кто обратился к нам. Ни девушек, ни мужчин. Я даже не знаю, что вам сказать. Подобное может разрушить весь бизнес и противозаконно. Зачем нам это?

— Простите, — лопочу я. — Извините. Но я испугалась. Ведь никогда и никто…

Он делает глоток эспрессо, не отводит от меня взгляда. Кажется, я вся заледенела под ним.

— Наши клиенты — богатые люди, Алиса. Очень богатые. Они могут позволить себе сделать дорогой подарок понравившейся девушке. И это не редкость.

Растерянно смотрю на него. Понравившейся? Он сказал «понравившейся»?

При воспоминании о взгляде бездонных черных глаз, от которого только одного внутри все закручивается спиралью желания, о нежных и в то же время требовательных прикосновениях, о крепком члене, пронзающим меня в крышесносном ритме…

Сердце колотится быстрее, на щеках расцветает румянец, губы пересыхают.

И в этот момент я понимаю, что меня пристально разглядывает Пискорский. Взгляд прямой, уверенный, можно сказать… хищный.

Внутри всё сжимается, будто у беззащитной лани перед оказавшимся в нескольких шагах тигром, готовым кинуться на неё.

Но тут он переводит взгляд на свой телефон, и я еле слышно выдыхаю. Меня отпускает.

— Носите их, Алиса, — глухо говорит он. — Думаю, вам пойдет. И выбросите глупости из головы. К тому же вас ждут.

Услышав последнее, я вздрагиваю и настороженно смотрю на него.

— Что вы имеете в виду, Прохор Евгеньевич?

— Ваш ребёнок, — произносит он, подзывая официанта.

Я замираю снова. На этот раз накатывает совсем другой страх.

— Вы о нем знаете?

— Мы проверяем всех, кто приходит в клуб, — отвечает он, рассчитываясь за обед. Я даже не рискую глянуть, сколько денег в его кожаном портмоне — у меня никогда такого не будет. — Я уже говорил: нам не нужны неприятности.

После чего встает и берет свой портфель.

— Надеюсь, мы все прояснили. Желаю хорошего дня.

И больше ничего говорит, прощается и покидает кафе. Напоследок снова бросает тот же хищный взгляд, от которого внутри все замирает. Я так и сижу на месте, не в силах пошевелиться.