Чтение онлайн

Напрасно грустный граф из своего неаполитанского далека писал прекрасной ленивице длинные, полные ис­тинной тоски письма. Муж напоминал Екатерине Васи­льевне о ее супружеском долге, жаловался, что каждый день жизни без милой жены дается ему с трудом и даже музыка не веселит, — это была правда. Он писал, что чувствует себя неважно, здешний климат, если жена не приедет, вряд ли поможет ему — врачи подозревали ча­хотку, — и это тоже была правда.

Екатерина Васильевна не трогалась с места... Пересу­ды в обществе относительно странной жизни молодых су­пругов Скавронских ее не волновали. Вероятно, Павлу Мартыновичу пришлось бы смириться с участью соломен­ного вдовца. Но к его счастью, Россия вступила в военные действия. Потемкину пришлось, оставив Петербург, за­няться сражениями и осадами.

Волей-неволей Екатерина Васильевна отправилась к мужу. Местное общество и газеты подготовили супруге посланника теплый прием, что, впрочем, вовсе не растро­гало путешественницу. Наслышанная о ее красоте местная знать устраивала в честь Скавронской балы, но всякий раз муж чуть ли не на коленях умолял жену появиться там ради приличия, хотя бы на часок.

Екатерина Васильевна томно прикрывала бесподоб­ные голубые глаза и стояла на своем. Всему на свете она предпочитала общество няни, привезенной ею из России. Единственная обязанность этой подруги неаполитанской затворницы состояла в том, чтоб рассказывать графине сказки. Старушка отнюдь не была Шахерезадой и по де­сять раз повторяла одно и то же, что, впрочем, вовсе не побуждало Екатерину Васильевну искать иных раз­влечений.

В апартаментах российской посланницы стояли нерас­пакованные тюки и ящики с наимоднейшими туалетами, выписанными для нее свекровью из Парижа. Это были восхитительные вещи, настоящие шедевры портновского искусства, вышедшие из мастерской мадемуазель Вертен, знаменитой модистки, одевавшей первую щеголиху в Ев­ропе, королеву Марию-Антуанетту.

Но Екатерина Васильевна чувствовала непобедимое отвращение к нарядам. Она — невероятное дело по тем временам! — не носила корсета.

Между тем о ее чарующей красоте говорили не только понимавшие в этом толк мужчины, но и женщины, кото­рые, как известно, менее склонны баловать подруг лишни­ми комплиментами.

Баронесса Оберкирх в своих «Записках» делилась впечатлениями о молодой графине: «Скавронская идеально хороша; ни одна женщина не может быть прекраснее ее».

Художница Виже-Лебрен, писавшая, кажется, всех красавиц Европы, находила Екатерину Васильевну не только «прелестной, как ангел», но и чрезвычайно доброй и простодушной, что очень шло нежной, словно акварель­ными красками исполненной внешности.

Мадам Виже-Лебрен вспоминала, как однажды графиня вздумала показать ей свои драгоценности. Личная худож­ница французской королевы Марии-Антуанетты, надо ду­мать, кое-что повидала на своем веку. Но тут от изумле­ния она не нашла слов, когда Екатерина Васильевна от­крыла одну за другой свои шкатулки и стала показывать ей бриллианты необыкновенной величины и самой чистой воды.

«Это подарки дядюшки», — говорила Скавронская. Однако ничего из этих сокровищ на графине не видели. Она, пожалуй, играла с ними, как малое дитя, радуясь их блеску, и тут же укладывала обратно.

...Отношение к драгоценностям было сродни отноше­нию к супругу: он Екатерину Васильевну совершенно не интересовал. Более того, чем сильнее Скавронский старал­ся завоевать хотя бы малейшее расположение жены, тем большим холодом она его обдавала.

Словно нехотя, для того, чтобы выполнить досадные обязанности и забыть о том навсегда, Екатерина Васи­льевна родила двух девочек. Одну назвали Екатериной, другую Марией. Крошки Скавронские подрастали и, на­учившись лепетать, действительно напоминали двух жаво­ронков («skavronek» по-польски жаворонок).

На портретах с дочерьми Екатерина Васильевна вы­глядит нежной попечительной матерью. Должно быть, эти сеансы несколько разнообразили ее добровольное заточе­ние. Иногда развлекал графиню беседами капитан военно­го корабля, который то и дело заглядывал на огонек к Скавронским в их уютное палаццо...

Да-с, самое время на безлюдном горизонте словно дремлющей женщины показаться хоть кому-то: кузену, скажем, другу детства, бедному, красивому офицеру, блес­тящему дипломату-острослову, модной знаменитости, нако­нец. Иначе как же сдвинуться с места нашему сюжету?

...С некоторых пор экипаж корвета «Пилигрим» пе­рестал узнавать своего командира. Обычно он, настоящий морской волк, шутил, что на суше его укачивает, и случа­лось, что «Пилигрим» подымал паруса даже тогда, когда иные корабли предпочитали отстояться в безопасной неа­политанской бухте.

Теперь же капитан корвета пропадал на суше. Команда удивлялась: дует благоприятный ветер, по всему им должно бороздить морскую зыбь, а они стоят на якоре. Эти стран­ности рассекретились очень быстро — овеянный ветрами морской волк пропадал в палаццо российского посланника. Знатные гости, навещавшие Скавронских, тоже то и дело натыкались на богатырскую фигуру бравого капитана. Многие думали, что тут ведутся переговоры по поводу приобретения Россией стоянки для военных кораблей на Сре­диземном море. Возможно, так оно и было, но лишь отчасти. Главная же причина того, что капитан военного корвета бросил якорь в доме посланника, заключалась в его жене.

* * *

Джулио Ренато Литта принадлежал к старинной итальян­ской аристократии. Его родословная брала начало от сред­невековых правителей Милана Висконти.

С четырнадцати лет он был записан в рыцари Мальтий­ского ордена. В девятнадцать начал службу и зарекомендо­вал себя человеком храбрым и опытным в морском деле. В 1789 году по дипломатическим делам Мальтийского ордена и России граф Литта побывал в Петербурге. Город, детище дерзкой воли Петра, произвел на него самое приятное впе­чатление. «Нельзя не поразиться при виде этой столицы, которая была основана только в начале нашего века, ее не­вероятно быстрому росту и расцвету. Здесь есть театры, в которых даются представления на русском, немецком, фран­цузском и итальянском языках, устраиваются балы, имеются клубы для любителей музыки, танцев, бесед, игр, не говоря уже о полной роскоши частной жизни». Если бы мальтий­ский рыцарь именно тогда встретил в Петербурге Екатери­ну Васильевну, он выразился бы более кратко: «Это самый прекрасный город на свете».

...Двадцативосьмилетний граф, однако, умел себя дер­жать в руках: посещая Скавронских и развлекая прекрас­ную отшельницу разговорами, он ни единым словом не выдал своих истинных чувств. Капитан олицетворял саму сдержанность и благоразумие.

Сама Екатерина Васильевна тоже вела себя как доб­родетельная супруга. Единственное, что граф мог себе по­зволить, — это видеть предмет обожания.

Для Скавронской капитан был сродни нянюшке. Его рассказы о дальних странствиях, приключениях, забавных и драматических случаях напоминали прекрасной слуша­тельнице сказки. Иногда, правда, Екатерина Васильевна расспрашивала капитана о нем самом.

— Почему, любезный синьор Литта, вы не жени­тесь?

— Я, как рыцарь Мальтийского ордена, дал обет без­брачия.

— О, Боже! А если вы встретите красивую девушку, которая покорит ваше сердце... Что вы будете делать? Ведь муки любви беспощадны.

— Прежде чем дать клятву, я долго проверял себя.

— И убедились, что женщины для вас не существуют? Ну, что же вы молчите?

— Позвольте мне не говорить об этом.

— Так о чем же говорить? О мальтийских рыцарях? О том, что наша государыня Екатерина не любит вас, ка­толиков? О! Я ничего не понимаю в этом. Политика сов­сем не мое дело. Как жаль, что вы уходите от разговора, который интересен каждой женщине.

— Я ухожу на своем корвете и из Неаполя. Увы, си­ньора! Время моего счастья посещать ваш чудесный дом истекло. Бог знает, когда мы увидимся снова.

Граф Литта внимательно смотрел на безмятежное ли­чико красавицы. Нет, в нем ничего не изменилось. И го­лос звучал равнодушно:

— И куда же вы уплываете, граф?

— К берегам Африки. Это далеко, синьора.

Литта безнадежно вздохнул. Ничем он не задел ее сердца. Она забудет его прежде, чем за ним закроется тяжелая дверь палаццо.