Чтение онлайн

Наступило утро 11-го числа. Березкин, вывешивая очередную метеорологическую сводку, сказал:

— Туман разойдется. Будет солнце.

Капитан Эгги отдал приказ:

— Готовить машины!

Орас, встретив меня в каюте Пономарева, протянул разлинованный лист бумаги. На нем — написанное карандашом какое-то заявление за пятью подписями.

— Возьмите, — сказал он. — И сохраните в вашем архиве. Когда-нибудь это пригодится для вашей книги.

Вот какого рода было это необычное заявление:

«Начальнику экспедиции

Заявление

Узнав неофициально, что с нашим самолетом случилась небольшая авария и что он нуждается в помощи, мы предлагаем отправиться пешком на помощь без замедления.

11 июля 1928 г.

Кочегары: Феоктистов, Байбаков, Тойкин, Кнокин, Горский».

Мужественные кочегары, однако, не получили разрешения начальника экспедиции.

Разве это не грозило бы тем, что «Красину» пришлось бы разыскивать еще одну группу людей, без вести пропавших в арктических льдах!

К этому времени уже был получен отказ Чухновского от немедленной помощи. Чухновский настаивал на том, чтобы сначала спасли потерпевших аварию воздухоплавателей дирижабля «Италия» и только потом оказали помощь ему и его товарищам.

Отказ Чухновского принять помощь «Красина» до спасения итальянцев вызвал в те дни восхищение всего мира.

И вот дан приказ готовить машины… «Красин», уже лишившийся лопасти одного винта, с поврежденным винтом, вздрогнул и надвинулся на ледяное поле. Вокруг был бело-голубой твердый ледяной океан. У бортов с глухим шумом переворачивались глыбы зеленоватой тверди…

«Помогите нам пищей»

Туман разжижался. Карминное солнце над горизонтом уходило от юга. В полночь оно будет на севере.

Его холодные желтые лучи полезут в каюту через круглые глазницы иллюминаторов, и тогда выползет на корму и солнечной ночью затоскует радист Юдихин: «Ночка темная, да ноченька темная…»

Когда мы всматривались в синюю даль, когда отсчитывали метр за метром отмеренный кусочек пространства, отделявший нас от группы Мальмгрена, «Красин» боком шевельнул большую шаткую льдину. Она медленно повернулась, как вертящаяся сцена театра, и мы увидели на ней семейство медведей. Высокий торос посреди льдины до этого скрывал их от нас.

Медведица сидела спиной к ледоколу и, не меняя позы, лишь обратила в нашу сторону длинную морду. Двое маленьких медвежат били друг друга лапами. Глава семейства — огромный старый медведь зевал. Широким языком он обтирал вымазанную морду. Медведь ел тюленя.

Едва раздался первый выстрел с палубы корабля, белый медведь бросил семью. Перепрыгивая через бирюзовые полыньи, он исчез за торосами.

Медведицу ранили. Она вскочила на лапы и, вместо того чтобы бежать, уставилась красными глазами на ледокол. Медвежата продолжали избивать друг друга. Им было все нипочем, они не понимали, что происходит.

По соседству с торосом зеленела вода полыньи. Медведица повалилась в воду, уходя от бесславной смерти.

— Ушла! — в отчаянии кричал кочегар Филиппов, срывая с головы меховую шапку.

— Обратно ползет!

Соленая вода океана разъедала рану медведицы. Истекая кровью, зверь выполз из полыньи.

Медвежата отбежали от раненой матери. Она проползла на передних лапах, потом перевернулась на спину и замерла. Человек десять спустились на лед. Медвежата удрали. Убитого зверя на огромном брезенте подняли на борт корабля.

Ледокол шел дальше по пути, указанному Чухновским.

Продираясь во льдах, наползая на них, откатываясь бессильно назад и опять наступая, «Красин» шел, движимый надеждой на чистую воду.

Льды становились легче. Их проще брал «Красин». Моментами он без труда и с первого раза подминал их под себя и расталкивал, образуя перед собой разводья и позади, за кормой, — крошево мелкого битого льда, кипевшего в черной воде океана.

Так кончился день и вечер, и наступила полночь, солнечная, как день.

Кочегар Филиппов вышел на палубу и, всмотревшись с левого борта в даль, увидел на льду человека. Человек, размахивая руками, то опускался, то вытягивался, как мачта.

— Люди! Живые люди!

С марса, с бочки, подвешенной птичьим гнездом на мачте, кричал наблюдатель:

— Люди!

Он видел их с правого борта. Их видели с разных сторон в одну и ту же минуту десятки людей.

Они возникали, словно призраки в ледяной пустыне, то здесь, то там. То они размахивали руками, то навзничь лежали на высоких торосах, то бежали, ныряя в снегу, нам навстречу, то, словно не видя нас, медленно шли стороной по льдинам в белой пугающей тишине.

Тени бродили по океану…

Тросы и мачты были облеплены галлюцинирующими людьми. У всех лихорадочно горели глаза, и губы казались сухими. Схватывая друг друга за руки, поминутно кричали:

— Смотрите! Движется точка! Там человек на льдине! Мальмгрен!

Все ошибались… Не было никого.

Снова начался день, не отличимый от ночи, — 12 июля.

Вахтенный штурман Брейнкопф, самый крупный человек на судне, самый широкий и самый добрый, отнимая от глаз бинокль, стоя на верхнем мостике, громко сказал:

— На этот раз люди!

Ему поверили, ибо он был спокоен. На «Красине» стало тихо.

В пять утра в ледяном океане на остроконечном торосе, среди шатких плавучих льдов, голубых, синих, зеленых, были наконец найдены люди, которых вычеркнули из списка живых.

Вышки торосов, похожие иногда на занесенные снегом елки, иногда на белые могильные плиты, лепились на небольших разрыхленных льдинах. Между льдинами рождались каналы чистой воды, разводья, голубели чуть подернутые морозной коркой проталины. Лед был нетвердый. Становилось похоже, что «Красин» врезался в необыкновенную кучу слегка мокроватого сахарного песку. Сахар облеплял красинские борта и отваливался от них лепешками.

Две руки поднимались из-за тороса, исчезали и опять поднимались. Потом стала видна голова, маленькая голова человека, еще без глаз, без носа, кружок, который темнел у того места, от которого начинались руки. В блеске желтого солнца рождалась человеческая фигура. Что-то неясное, но живое шевелилось возле нее.

В семь утра корабль остановился на 80°39' северной широты и 26°7' восточной долготы.

«Красин», нарушив спокойствие дрейфующих льдов, заставил их лезть друг на друга, двигаться и качаться.