Чтение онлайн

— А вот и наш старый знакомый.

Я остановился перед игральным столиком у одной из стен. Но заинтересовал меня не стол, хотя он и был красив. На его блестящей поверхности стояла изысканная ост-индская суповая миска в бело-сине-золотых тонах. Она была украшена маленькими коронами с государственным гербом в лавровом венке. А в самом низу золотом было написано: «Грипсхольм».

— Откуда это у тебя?

— А, это один древний родственник купил в начале девятнадцатого века. На аукционе. Кажется, это было даже во дворце, в Грипсхольме.

— Надеюсь, ты следишь за ее сохранностью? — спросил я. — Ведь она принадлежала Густаву III. Он получил ее от Ост-Индской компании. Тогда в сервизе было более 700 предметов, но более половины исчезло еще до продажи. Потом Карл XV и Оскар II пытались скупить их обратно, так что большинство вещей находится сейчас в Национальном музее и в Грипсхольме. Поздравляю! Если ты продашь ее, ты сможешь опять заполнить свой винный погреб.

— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — Я понимаю, у тебя чешутся руки. Но об этом я буду думать, когда состарюсь. А вино выпьют без остатка мои друзья.

— Кофе подан на террасе.

Я обернулся. В дверном проеме стояла женщина в черном и белом. Мрачная правая рука Габриеля. Во всяком случае, мрачной была ее униформа, но это, наверное, традиция. Прислуга должна была ходить в черном и белом. И все тут. Никаких фривольностей и новомодностей. Они не устраивали старых генералов и графов в унаследованных от отцов родовых имениях.

— Вэттэрн — удивительное озеро, — Габриель показал вниз в сторону блестевшего между зеленым тростником залива. — Капризное и упрямое. Мне кажется, что мой старый родственник Вернер фон Хейденстам сравнивал его с женщиной: бурное и воинственное, способное вскипеть внезапно и без всякого предупреждения. Об этом озере есть много рассказов и сказаний. Кое-кто даже верит, что Вэттэрн под землей соединен с озером Буден в Швейцарии. Уверяют, что там нашли утонувшую старую женщину с книгой псалмов из церкви Хаммар, что находится здесь поблизости. Верили также и в подземную связь между Вэттэрн и Вэнерн. Судоходство раньше здесь действительно было оживленным. А Йёнчёпинг был одним из крупных портов, куда стекались эмигранты, чтобы ехать дальше, в Гётеборг и Америку. В начале двадцатого века около 700 судов были приписаны к портам на Вэттэрне. Еще в мою молодость в порту Аскерсунда всегда стояли двадцать — тридцать небольших грузовых судов и пароходов. Но с ними покончили суда дальнего плавания. И нефтепровод. В баржах на дровах и паромах на угле уже нет нужды. Можно сказать, что в водах Вэттэрна остался единственный пленник, — и, сказав это, он улыбнулся.

— Пленник Вэттэрна? Ты имеешь в виду водяного?

— Можно подумать и так. Нет, я имею в виду один из последних пароходов. «Мутала Экспресс» — его официальное название. Проблема лишь в том, что он слишком велик, чтобы пройти через шлюзы и выйти в океан. Здесь тесновато и для подводных лодок. Вот почему нас благословили, предоставив здесь, на озере, большой полигон, где испытывается всевозможное оружие.

Солнце светило, шмели и пчелы гудели над бледно-розовыми, вьющимися вдоль оштукатуренного белого фасада розами. Запоздалая кукушка куковала в парке, все проблемы и заботы ушли куда-то далеко-далеко. Как-то приятно и с юмором Габриель рассказывал различные истории этих мест, о «ее милости» — так она требовала называть себя — Августе Кассел из Шернсундского дворца по другую сторону водного простора. Железной рукой правила она своим государством и вывела лучшую породу шведского племенного скота, ставшего моделью племенного стандарта краснопятнистых коров. Если верить злым сплетням, то губернатор Эребру заявил, что она — единственный человек в области, кого он боится.

Лишь постепенно мне удалось перевести разговор на Густава Нильманна. Но Габриель тут же стал замкнутым.

— Я никогда не любил Густава, — отрезал он и посмотрел в парк. — О мертвых — либо хорошо, либо ничего, как говорили римляне, но я никогда особенно не любил его. В этой местности, конечно, общение несколько ограничено. Приходится довольствоваться тем, что предлагается, так что не буду жаловаться. Он был образованным и приятным человеком. Очень интересный рассказчик, и мы с ним были почти на одной волне: он ведь был губернатором несколько лет назад, а я — генерал. Мы были столпами местного общества, — и быстрая ироническая улыбка пронеслась по его лицу. Noblesse oblige [11] . Возьми еще кусочек бисквита.

Я отломил уголок пирога, хотя есть больше уже не мог. Едва теплые, полувареные сосиски, предложенные Калле, насытили меня куда больше, чем я думал. В чем причина неприязни Габриеля — зависть или ревность? Неужели графствующий генерал считал себя лучше, чем политик, которого отправили в отставку и — в качестве «спасибо» и «прощай» — дали золотые рукава губернатора? Неужели у местных хозяек дома возникают проблемы с размещением гостей за столом?

— У него были садистские наклонности, ужасно неприятные, — продолжал Габриель. — Он любил мучить людей.

— Ты так думаешь? Правда, я видел его всего несколько раз, но этого не заметил. Собственно, только на обеде у Халлингов, тогда он много говорил, но в общем был приятным собеседником.

— Ты просто не знал его и не понимал того, что он говорил. В его так называемой «беседе» было много двойного смысла, — сказал он почти язвительно. — Нет, если бы ты понимал, что за всем этим стояло, ты бы согласился со мной. И таким он был всегда. Пользовался своим положением, любил показать, у кого преимущество. И никто не решался возражать ему. Даже в правительстве, пока терпение не лопнуло. Ведь он был как Эдгар Гувер.

— Ты имеешь в виду шефа ФБР?

— Вот именно. Он всегда добивался, чего хотел. Даже президенты советовались с ним. Он ведь собрал столько неприятных фактов и информации обо всех высокопоставленных господах, что все боялись дышать на него. Наконец, эта бедная девочка. Нет, это было бы неприлично.

— Что ты имеешь в виду?

— Он, конечно, использовал ее. Она молодая, романтическая и невинная. Он ведь полакомился — и все. Нет, если говорить о джентльменах, то Густава Нильманна надо исключить. Он не из той категории. Он получил то, что заслуживал. Кто посеет ветер — пожнет бурю. А Густав с самого начала сеял бурю.

— Ты давно его знал?

— Достаточно, — обрезал он и потянулся за кофейником в стиле рококо. — Хочешь еще немножко?

— Нет, спасибо. Я читал, что пить много кофе вредно. От этого может быть и рак, и всякое другое. Мои восемь чашек в день — уже зона риска.

— Чепуха. Всегда отказываться от того, что вкусно и приятно, — можно подохнуть со скуки. Нет, нельзя умирать, не утолив любопытства. Это мой принцип. В жизни надо испытать все. А сейчас пойдем, посмотрим мой парк. Он не так ухожен, как в папины времена, но тогда была прислуга, а сейчас приходится самому копаться. Я нанимаю людей только для ухода за лужайками, стрижки газона и сбора листьев. Чертовски тошно заниматься этим самому.

Он допил свой кофе, мы встали, спустились по лестнице с террасы и вышли на лужайку. Раньше там были проложены дорожки. Существовала целая система извилистых гаревых дорожек через парк. Но сейчас они заросли травой, хотя все же просматривались. Притопленные в землю, они больше напоминали о временах, когда господа были господами, а парки парками. Не то что сейчас. Медленное, крадущееся разложение, плесень обнищания нависли над домом и парком. Будь Габриель разумным, он снес бы старое жилое здание и построил маленькую виллу. На поле посадил бы лес и занялся откормом скота на мясо. Стадо косматых коров на бифштексы — они пасутся круглый год, требуют минимума присмотра и рабочей силы. Весь инвентарь продал бы на аукционе Буковского, а деньги вложил бы в геотермическую электростанцию для дома. Но если ты генерал и граф, то ничего не поделаешь. Я взглянул на Габриеля и подумал: «Что бы он сказал, если бы я предложил ему изменить стиль жизни, подойти к ней рационально и предприимчиво, распорядиться своей пенсией более разумно». Но какое мне дело, как он живет. У него своя забота — содержать в исправности двор и поддерживать постепенно исчезающий образ жизни. Как зверь, обреченный на вымирание, бродит он по своим покоям. А не может ли он быть полезен международному фонду природы? Конечно же, он притащил меня сюда, в Торп, чтобы продать что-нибудь. У него явно нет детей, наследников. Если найдется какой-нибудь потайной канал для превращения каролинских шпаг и серебряных бокалов восемнадцатого века в необлагаемые налогом наличные, он явно с удовольствием воспользуется им. И я бы ему это предложил, пожелай он только. И в моей сфере тоже всегда проблема напасть на «хорошие» вещи.

Мы спустились к заливу. Несколько диких уток с кряканьем взлетели из тростника. У длинных мостков колыхалась белая лодка, а дальше плавал осторожный лебедь. Посмотрев на нас блестящими черными глазами над красным носом, он угрожающе забил широкими крыльями. Он охранял свой участок, яйца в гнезде.

— А сейчас ты увидишь нечто интересное. — Габриель живо взял меня под руку, и мы свернули налево, за стволистые дубы, к небольшой прогалине.

Вскоре мы подошли к пруду, глядевшему в небо своим темным глазом. Было безветренно. Волшебные стрекозы стрелами носились над водной гладью пруда, где росли богатые красками водяные лилии.