Чтение онлайн

всенародного горя, они стали еще ближе и дороже друг другу, объединялись в единую семью, и

породнило их одно ответственное и рискованное дело.

Рядом с Евдокией Руслановной тихо сопел Ванько Ткачик, двадцатилетний секретарь

райкома комсомола, чубатый, розовощекий. К нему доверчиво тянулась фельдшер Зиночка

Белокор, ровесница Ванька, похожая на белокурую березку, светила большими синими глазами,

внимательно присматривалась ко всему окружающему. Зиночка второй год трудилась в районной

поликлинике, почти всех присутствующих знала лично, общалась с большинством, оказывая при

необходимости посильную медицинскую помощь, но больше всего прикипело сердце ее к Ваньку,

а оба вместе тянулись к мудрой и ласковой Вовкодав, держались ее, как малые дети родной

матери.

— Надвигается, видно и слепому… — подтвердил вывод прокурора и руководитель

«Заготльна» Станислав Иванович Зорик, тонкий знаток волокна, человек суровый с виду,

сложенный так нескладно, что и в его фигуре, и в лице тщетно было искать какую-либо

привлекательность. Глянешь на человека, все у него будто бы на месте, а присмотришься

повнимательней — на лице такой беспорядок, что и глядеть не хочется. Только и заготовлять,

только дергать да вымачивать лен с таким портретом Зорику! Видимо, из-за этой

асимметричности в лице, из-за отсутствия волос и бравой фигуры так и проживал Станислав

Иванович холостым, но не огорчался, так как был первоклассным работником, безотказным

исполнителем любого дела.

Уловив авторитетное слово Зорика, Жежеря и Трутень оставили игру и подошли к окнам.

Все смотрели не мигая в темные проемы окон, вслушивались в ночь, ловили далекие

малиновые вспышки и не знали — радоваться или печалиться. Может быть, и в самом деле в этих

вспышках погибал враг, отступал, убегал в черную неизвестность, а может быть, наоборот —

тихо и вкрадчиво подступал к Калинову.

— В самом деле, гроза… — подтвердил кто-то.

— То-то же, видишь, и немецкие громы замолчали… — весело протянул Савва Дмитрович

Витрогон, человек, привыкший и не к таким грозам и метелям, так как много лет работал в лесу,

сажал и пилил деревья, измордовался с лесозаготовками и лесовывозами, был так бит за

медлительность, затягивания, недовыполнения месячных, квартальных и годовых планов

выговорами, что если бы писались они не на бумаге, а на спине, места живого не нашлось бы на

человеке.

Вдруг словно прорвало плотину или, может, гроза расщедрилась наконец на ливень, все

присутствующие заговорили весело, хотя и нервно:

— А и в самом деле, смолкли…

— Кажется, еще с обеденной поры…

— Похоже, остановили их…

— Позиция у наших выгодная… Я прикидывал на карте…

Не сговариваясь, впились глазами в начальника районной милиции Луку Лукича Кобозева,

человека, всегда бывшего на виду, так как щеголял он в такой форме, в такой фуражке, что

перед ним невольно встанешь по стойке «смирно». И хотя у тебя за душой и намека нет на

какую-либо провинность, но душа эта, видимо, от испуга, что может сотворить что-либо

непотребное, дрогнет и зажмется в самые пятки. Только сегодня увидели калиновцы Луку Лукича

не начальником милиции, а обыкновенным человеком и с трудом узнали его. Он сидел тихонько

в уголке, замаскировавшись в штатский, уже ношенный костюм, внимательно рассматривал

хромовые ботинки.

Когда Кобозев заговорил о карте и выгодной позиции, его сразу же окружили со всех

сторон, почувствовав в нем военного спеца, даже стратега.

— Ну-ка, ну-ка, Лука Лукич, объясните…

Лука Лукич уже готов был объяснять, развернуть, как это он умел и любил, целую теорию,

полную предвидений и гипотез, но вопрос о том, где же она, эта позиция, где этот рубеж, на

котором наши войска остановили обнаглевшего врага, загнал калиновского стратега в глухой

угол, и он заколебался.

— Где же… Думаю, на Днепре… Водный рубеж…

В мертвой тишине слова утонули, как в вате. Далекий-далекий гром со вспыхнувшей

молнией то ли подтвердил, то ли опроверг сказанное. Присутствующие не удовлетворились

объяснением, они и сами так полагали: широководный Днепр — неприступный рубеж для врага,

обнадеживающая преграда.

— Ну, а слухи… слухи… Что вы о них скажете?

— Какие слухи? — насторожился начмил.

По поселку упрямо ползли слухи о том, что враг будто бы прорвался через Днепр и даже

через Десну перемахнул.

— О каких слухах речь? — сурово переспросил Кобозев.

— О прорыве… На Днепре будто бы… — откликнулся Агафон Кириллович Жежеря. Все знали

его наивную откровенность — что в голове, то и на языке.

Лука Лукич не возразил и не обвинил Жежерю в пораженчестве, а, наоборот, авторитетно

подтвердил, что так и есть, враг неосмотрительно, не спросив брода, полез в воду, попал сдуру

вместе со своими танками и самоходками в западню между Днепром и Десной, и у наших теперь

только и дела — захлопнуть эту западню и бить его до победного конца.

— Что правда, то правда, — крикнул Станислав Иванович Зорик. — И как я сам до этого не

додумался? Ведь слышали же, как и вчера, и позавчера била наша артиллерия? И авиация

немецкая не летала…

Вражеские самолеты появились над Калиновом уже в первые дни войны. Сначала, заслышав

характерный отрывистый рев чужих моторов, все живое замирало к пряталось, а потом

привыкли, не обращали на них внимания, наверное, только потому, что летунам, видимо, не

было дела до Калинова. Он неподвижно лежал на зеленом ковре лесов, лугов и полей, а

самолеты плавали в пространстве где-то там, наверху. Только три дня назад внезапно и

неожиданно один коршун нацелился глазом на тихий, смирный Калинов. Не увидел тут никаких

важных военных объектов, не маршировала по его улицам пехота, не передвигались обозы