Чтение онлайн

– И я тоже очень соскучился, тоже так рад тебя слышать.

– Но, мне кажется, ты грустный.

– Совсем нет. Просто тоскую по дому.

– Здесь все так пусто без тебя.

– Я много о тебе думаю. Ты мне снишься.

– Конечно, Арлен.

Я вдруг понял, что в любой другой момент обсудил бы с ней соседей или империалистическую бойню, которая бесконечно длится на других планетах, социалистическую доктрину как достояние всех народов Вселенной, да и вообще много есть тем для разговора, которые мама охотно поддерживает.

А тут вдруг я говорил вещи очень простые и очень странные.

Мама это тоже заметила.

Она сказала:

– Соседи ведут себя более или менее прилично. Странностей ни за кем не замечено.

– Хорошо, – сказал я. – Ты должна поддерживать порядок. И в случае чего-либо подозрительного, доложи куда следует.

– Конечно!

– Не забывай, что на каждом из нас лежит ответственность.

– Не забываю.

– Всем станут доступны все блага, созданные человечеством, только тогда, когда все прогрессивное сообщество возьмет на себя ответственность прекратить империалистическую бойню и займется конструктивным созданием нового порядка под руководством партии.

– Конечно, милый.

Я сказал:

– Ты меня учила.

Она сказала:

– Я хорошо тебя научила.

Еще одна монетка, снова мамин голос. Так бесконечно любимый.

Я сказал:

– Теперь времени у меня мало. Нельзя занимать телефон надолго. Нужно всегда думать о других. За мной девушка стоит, ей позвонить надо.

– Я люблю тебя.

Я хотел спросить, не стало ли все в мире хуже из-за моего рождения.

Но все-таки я не стал спрашивать.

Я сказал:

– Я тебе должен написать письмо, но пока не могу собраться.

Она сказала:

– Не спеши, я же знаю, что ты в порядке, я же тебя слышу.

– Пока, – сказал я.

– До свиданья, Арлен!

Я положил трубку, открыл дверь кабинки, впустил девушку, которая тут же скормила автомату монетку и принялась набирать номер, на лице у нее сияла улыбка.

Всегда в первую очередь надо думать о других, иначе мы навсегда останемся отсталым обществом с высоким уровнем социального неравенства.

Я вышел на улицу, аккуратно перешел дорогу и пошел на набережную. Хотелось посмотреть на море. Меня переполняли невеселые мысли.

До моря я не дошел, вскоре сел на скамейке и смотрел на людей, гулявших, покупавших мороженое и разные сувениры. Это о них я должен был думать в первую очередь, но все равно меня волновал я, мои горести, заботы и печали.

Люди на море обычно очень счастливые, и это радует. Редко кто идет грустный, многие улыбаются и смеются.

Я тоже постарался улыбнуться, где-то я читал, что, если улыбнуться – настроение улучшится. И улыбка – первый шаг в борьбе с грустью.

С другой стороны, один на скамейке, с этой улыбкой я бы смотрелся глупо. Да она и не вышла.

Вид у меня, догадываюсь, был такой потерянный и жалкий, что я даже привлек внимание Станислава Константиновича.

– Жданов? – сказал он. – Ты что это здесь один делаешь?

– Здравствуйте, Станислав Константинович, – сказал я. – Я здесь…

Я задумался. Никакого особенного дела у меня действительно не было.

– Сижу, – сказал я.

– Ну сиди, – сказал Станислав Константинович. Он пошел было дальше, но потом развернулся, подошел ко мне и сел рядом.

– Что за проблема? – сказал он. – Ребята обижают?

Я оскорбился.

– Мне совершенно все равно, выходки Бори меня мало волнуют. Я серьезный человек, такие мелочи мне даже неинтересны.

– Ладно, – сказал Станислав Константинович. – А все-таки?

Я сказал:

– Просто сижу. А вы здесь что делаете?

Станислав Константинович сказал:

– Жене подарок выбираю.

Я спросил:

– О, а что вы хотите ей купить?

А потом вспомнил, что Станислав Константинович – вдовец.

– Ой, – сказал я.

– Ну ой, – хмыкнул он. – Не знаю пока, что подарю. Ей, думаю, особенно ничего не интересно. Но это традиция. Я всегда ей что-нибудь привожу.

– На кладбище? – спросил я.

– Да. А куда же еще?

Станислав Константинович говорил об этом без стеснения, которое обычно охватывает людей, когда они рассказывают о смерти, не абстрактной, а близкой и настоящей.

Я сказал:

– Вы очень верный муж. Я имею в виду, вы думаете о ней как о живой.

– Пока я так о ней думаю, она действительно жива.

Мне стало чуточку легче. Утешать других всегда лучше, чем жалеть себя.

Мы сидели рядом, а мимо нас шли люди, счастливые, красивые. Я чувствовал себя как бы выключенным из этой толпы. А как же чувствуют себя солдаты в Космосе? Ведь там они всем чужие и у всех вызывают отвращение, как больные животные.

Я хотел об этом спросить, но вдруг Станислав Константинович сказал:

– Смерть – самая обычная вещь на свете. Я умираю.

Он посмотрел на свои трясущиеся руки.

– Может быть, мне остался год, может быть, полтора. Но это все равно обычное дело. Почему бы и нет? Некоторые умирают, даже не родившись. Такая уж это штука – жизнь.

Я сказал:

– Однажды мы найдем способ, чтобы вообще не нужно было умирать.

Станислав Константинович вдруг усмехнулся, даже почти засмеялся.

– Была, была такая очень старая песня.

Станислав Константинович закурил, и я заметил, как ему неудобно из-за его трясущихся рук. Я знал, это неприятно, но и не догадывался, как нелегко ему делать простейшие вещи.

– И ты тоже умрешь, Жданов. Теперь ты заражен смертельной болезнью, которая убьет тебя в течение десяти-пятнадцати лет. И ты почти точно знаешь, от чего умрешь. Многие этого знания лишены. Но назад повернуть уже нельзя.

Я сказал:

– Вы говорите, как в кино.

Станислав Константинович сказал:

– Да, эту речь я давно подготовил, все думал, кому бы ее сказать. Не надеюсь, что это тебе как-то поможет, но мне просто очень хотелось поделиться.

Я сказал:

– Если честно, я не боюсь смерти. Я боюсь не быть полезным.

– Эти вопросы не ко мне. Я мрачный дядька, вечно думающий о смерти.

– Так вас и характеризует Мила.

– Я знаю.

Мы помолчали, но Станислав Константинович не уходил, и мне становилось легче. В этот момент я так хорошо понял, как люди нуждаются в других людях. Не только в любимых нами, а в людях вообще.