Чтение онлайн

Из соображений конспирации Ипполит Михайлович сам принес в гостиную самовар. Надя разлила чай и, отстранив от забот Светлану, поставила на стол плюшки, шаньги, сливки, сахар и варенье.

Каденька сидела в кресле в углу и быстро, не глядя на спицы, вязала чулок. Вязать она пристрастилась буквально год назад и уже достигла больших успехов если не в качестве, то в скорости прироста изделий. Давыдов, пользуясь остатками дневного света, читал у окна газету, привезенную Ипполитом Михайловичем из Екатеринбурга. Веревкин рассеянно листал серо-зеленую брошюру с плохо пропечатанным на обложке названием. После все уселись за чай. Висящая над столом лампа контрастно освещала лица людей и делала резкими все без исключения черты.

– Ну что вы полагаете, товарищи? – Коронин обвел собравшихся сумрачным и цепким, как повилика, взглядом. – Я думаю, дело ясное…

– Я бы так не сказал, – возразил Веревкин. – Если это он, то по всем раскладам должен был бы вести себя иначе, поддакивать Гавриилу, на все соглашаться… А он едва ли не с программным заявлением выступил.

– Скажи, Ипполит, а ты наверное знаешь…? Может, просто кто-то что-то не так понял? – уточнила Надя, нервически барабаня пальцами по столу.

– Сведения абсолютно достоверные, – на лице Коронина явственно пропечаталось раздражение, но, словно снисходя к непонятливости ребенка, он счел необходимым развернуто ответить жене. – Товарищи, когда узнали, специально отрядили меня сюда, чтобы я смог предотвратить, нейтрализовать (Каденька, слушая это, побледнела, а Надя затеребила бахрому скатерти)… Брат нашего товарища служит в Ишимской управе и сочувствует… Подробности ему действительно разузнать не удалось, так как операция разрабатывается полицейскими и жандармами в атмосфере особой секретности. В чем-то, нельзя не признать, это даже изящно – решить одним махом все проблемы, и пресечь возражения со всех сторон, и справа, и слева… Нет сомнений, что получены указания из центра, нашим сибирским полицейским валенкам до такого просто не додуматься. Но недооценивать противника – расписываться в собственной глупости. И здесь информация однозначна и разным толкованиям не подлежит – пока суть да дело, кто-то должен вести наблюдение изнутри, чтобы потом разом ударить по всем возможным направлениям. И этот кто-то – наш любезный Андрей Андреевич. Я уже отправил послание с запросом к петербургским товарищам…

– И все-таки я не понимаю! – упрямо вклинился Веревкин. – Зачем ему тогда заявлять о своих с нами разногласиях в такой… в такой ультимативной форме? Странное поведение для провокатора, вы не находите? Кто-нибудь может мне это объяснить?

– Может быть, я смогу… – задумчиво, явно что-то взвешивая про себя, сказал Давыдов. – Последовательность событий видится мне сейчас приблизительно так. Андрей Андреевич Измайлов действительно собирался покинуть Петербург, опираясь на свое честное и озвученное перед нами желание выйти из революционной борьбы и вести в дальнейшем спокойную обывательскую жизнь. Может быть, даже сообщил об этом кому-то из тамошних товарищей и получил в ответ, естественно, резко негативную реакцию. Это только укрепило его в намерении убраться подальше. Решив в дальнейшем работать по специальности, он отыскал место и стал спокойно готовиться к отъезду. Но тут вмешались известные нам силы. На какой именно крючок они подловили любезнейшего Андрея Андреевича и чем пугали, мы можем только догадываться. Но все усилия были приложены, потому что для них он – просто удивительная находка, которая раз в сто лет случается. Репутация в кругах до того момента – безупречная. Едет именно куда надо и по своей личной надобности. В Сибири будет, в отличие от нас, административно осужденных, абсолютно свободен в своих передвижениях. Единственная закавыка – срок. По словам Марьи Ивановны Опалинской, инженер Измайлов должен был прибыть к Рождеству. Он же является раньше, так, как нужно его новым хозяевам.

Однако, надо учесть и то, что Измайлов – честный до сей поры человек, опытный борец, и это падение – первое в его жизни. И он пытается спасти не только свою жизнь и свободу, но и свою честь, и мы с вами все – тому свидетели. При первой же попытке ввести его в наш круг он открыто заявляет, что разочаровался в борьбе за народное дело, больше не разделяет революционных взглядов и, следовательно, доверять ему и рассчитывать на него нельзя. Таким образом, он надеется уцелеть и убить сразу двух зайцев…

Гавриил Кириллович замолчал.

– А что? – Коронин поднял голову от чашки с чаем и зачем-то подул на сложенные щепотью пальцы. – Вовсе не глупо. Может быть… Вполне может быть…

– И что же нам в таком случае следует предпринять? – спросил Веревкин, по-видимому, несколько озадаченный тонкостью представленного Гавриилом Кирилловичем хода событий.

– Я думаю, что мы должны сделать вид, будто заглотили наживку, – раздумчиво продолжил рассуждения Давыдов. – И подождать ответа товарищей из Петербурга. Если мы теперь же решительно оттолкнем Измайлова, то во-первых, погубим его (а может, он того и вовсе не заслуживает), а во-вторых, фараонам не останется ничего другого, как повторить попытку другими средствами. Например, устроить побег из Тобольского централа кому-нибудь из тех, кто согласится на них работать.

– Значит, нам придется по-прежнему пытаться втянуть его в дело?

– Да, только, разумеется, не раскрывая ему ничего действительно ценного.

– А если он будет решительно отказываться?

– Как-нибудь разберемся, – Коронин, развернув шаньгу, выедал из нее начинку. От масла его короткие толстые пальцы тускло блестели. Надя сидела бледная и мокрая, как искупавшаяся в тазу мышь. По счастью, товарищи не обращали на нее никакого внимания. Каденька, напротив, очень внимательно наблюдала за средней дочерью. И выражение ее глаз было недобрым и острым, как скальпель полевого хирурга.

Вероятно, комнату, в которой она его принимала, следовало назвать кабинетом. Каменная лампа с зеленым абажуром стояла на обширном, почти пустом столе. Наполовину исписанный, отложенный в сторону листок бумаги, по-видимому письмо. Крупный, округлый почерк. Первая строка – обращение: «Милая Софи…»

Софи Домогатская – поистине наваждение этого городка. Записать в красную тетрадь.

Смущало отсутствие книг. Впрочем, бог весть, как принято у них, в Сибири. Может быть, книги они хранят в другом месте. Или вообще их не читают. Хотя, если судить по тому, что Измайлов видел в доме у Веры Михайловой, покойный Печинога, несомненно, читал. И интересы у него, как у читателя, были самые причудливые и разнообразные.

Женщина сидела в мертвом пузыре зеленого света, с непокрытой, не по обычаю, головой, и светлые ее локоны казались водорослями, обвисшими в стоячей воде. Измайлов поклонился, присел и, по уже установившейся привычке, извлек на свет Божий красную тетрадь. Марья Ивановна чуть заметно вздрогнула и тут же улыбнулась извиняющейся улыбкой, заменяющей собой пожатие плеч: «Ну что, мол, поделаешь? Дикие мы все люди…»

Измайлов тоже улыбнулся, согласно с нею вздохнул. Это был его давний, еще агитационный прием. Он доподлинно знал: если подстроиться к дыханию и жестам собеседника, то потом куда легче вести его за собой. После Андрей Андреевич произнес две-три положенные по случаю вежливые фразы и перешел к делу.

Он изучил все сводки, поговорил с горным исправником, мастерами, конторщиками и рабочими. Исследовал, по возможности, историю вопроса. Некоторых бумаг и журналов действительно не хватает, говорят, они в домашнем архиве Печиноги, а его вдова – из вредности не отдает. Похоже на байку или легенду, которых на приисках – пруд пруди. Вот – он приподнял раскрытую на колене тетрадь – воплощение одной из них. Кстати, местонахождение и содержание первоисточника действительно неизвестно, или желтая тетрадь с самодельными стихами инженера просто лежит у Веры Артемьевны на полке?

Нет, после смерти Матвея Александровича тетрадь действительно никто не нашел, хотя он с ней фактически никогда не расставался. Похоже на то, что он каким-то образом предвидел свою смерть и уничтожил тетрадь в ночь накануне бунта. За это же говорит спешно оформленное на Веру и сына завещание.

«Но как он мог знать, что его убьют?!»

«Выходит – мог и знал.»

«Чудеса в решете!»

Снова извиняющаяся улыбка. Вот так у нас тут все… Дремуче и чудесно, а что ж вы хотели?

Да ничего, собственно… Богатые пески на Мариинском и Лебяжьем приисках истощены, и их, по уму, следовало бы закрыть уже в следующем сезоне. На Новом положение с запасами золота чуть лучше, но зато там – изношенность оборудования, всеобщее пьянство и условия для жизни рабочих таковы, что взрыв – дело времени.

«Что же мне делать?»

Господи, – и это уже не вслух – ну откуда же я знаю?! Я же – инженер, наемный служащий, и абсолютно не мое дело решать, что хозяевам делать с истощившимися приисками, и изношенным оборудованием, и этими рабочими… Право, я еще не видел подобных им. Такое впечатление, что у большинства мозги насквозь проморожены сибирскими зимами с самого детства. Лишь благодаря этому они способны вести существование столь незамысловатое и рутинное, что любой другой на их месте сдох бы от скуки. Идея пробудить в них что-то обречена с самого начала. Как бы не кипешились Коронин со товарищи… Ладно, кончай, не на митинге!