Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 1
Шрифт:
С нарушителями закона…
(то есть с правительством)
…есть только один путь – физического их устранения! (Слева рукоплескания, «Верно!») –
даже и в стенограмме не сокращено. И, упиваясь достигнутым уровнем смелости и ожидаемым восторгом страны, парламентарий объявляет, чт'o до сих пор лишь подразумевалось, а теперь пусть растекается в гектографических листках:
Я, господа, свободно могу говорить, потому что вы знаете: я по политическим своим личным убеждениям разделяю мнение партии, которая…
(теперь можно признаться: не трудовик – а тайный эсер!)
…на своём знамени ставила открыто возможность террора… к партии, которая признавала необходимость тираноубийств.
И после такой зажигательной речи кто ж будет слушать унылые уговоры правого? –
Левашов: Кучка безсердечных честолюбцев старается использовать затруднительное положение родины, чтоб незаконно захватить власть над ней, не дать правительству сосредоточиться на сокрушении могучего неприятеля. …Песни еврейской печати, истерические выкрики думских ораторов, что теперешнее правительство не может вести Россию к победе…
А социал-демократ Скобелев:
Не только к правительству и не только к центральной фигуре, которая дёргает этих марионеток. (Председательствующий не мешает.) Много накопилось, чт'o может предъявить рабочий класс к теперешней власти. Или эта власть с её приспешниками будет сметена – или Россия погибнет. (Рукоплескания слева. Председательствующий не возражает.)
Когда партии, парламентские фракции, газеты и ораторы привыкают, что общество и студенчество аплодируют им, жадно следят за ними, – они, того не замечая, втягиваются в соревновательную игру: каждый следующий оратор и журналист, каждое следующее заявление и резолюция рассчитаны вызвать удивление, восторг и поддержку – сильнее, а хотя б не слабее, чем предыдущие, – такова инерция этой игры. А чтоб этого достичь – мало просто таланта говорения, писания, быстрой сообразительности: этого постоянного подъёма и нагрева общественной поддержки можно достичь, только если пользоваться подбодряющим рядом фактов и пренебрегать удручающим рядом их. Рост голоса и рост успеха невозможны, если эти ряды честно и взвешенно сопоставлять. Так эта общественно-парламентско-газетная игра (мы наблюдаем её накануне российской революции, но усталым зрением часто видим и на сегодняшнем Западе) становится увлечённым обманным шествием, карнавалом, перед тем как опрокинуться: глаз и нога перестают различать, где ещё твёрдая земля, где – уже зеркальное призрачное отражение.
В последнюю неделю российской Государственной Думы это соревнование достигает отчаянной надрывности. Ни одно обсуждение – ни о волостном земстве, ни о транспорте, топливе, ни о продовольствии – не доводится до конца, но прерывается каким-нибудь истерическим спешным запросом, а тот сшибается и заталкивается новыми и новыми запросами и вопросами, также не доводимыми ни до какого решения, один запрос острей другого, повестка дня разладилась, ораторы, сбивая единое течение, выступают каждый, о чём их жжёт.
Крупный текстильщик, не знающий этих твёрдых цен на свой ситец, революционнейший деятель Прогрессивного блока Коновалов, с золотым пенсне на длинном шнурке, выступает с запросом о беззаконных административных действиях, с длиннейшей речью.
После того место выскочить и Чхеидзе, на то его неприкосновенное право, слушайте, хоть очами повылазьте. Самое время напомнить о сосланных в 1907 социал-демократических депутатах 2-й Думы – и почему Дума не хлопочет о них?
Не наступает ли, господа, момент, когда внешняя война благодаря этой власти будет превращена, господа, именно в гражданскую войну? И я предлагаю вам, господа, иметь в виду эти перспективы!
(И за что уж Ленин так безпощадно поносил этого милого Чхеидзе?)
Чем далее отмалчивается правительство, тем смелее депутаты. Правительство честят в тех словах, как будто его уже и нет в России. В успешной новой роли любимца общества не устаёт выламываться и Пуришкевич, в последние месяцы совершивший сенсационный перескок из крайне правых едва ли не в кадеты и безнаказанный за убийство. Трибуна не остаётся пустой, и ораторы переполнены нарастающим избытком чувств и слов. Уже торжествует с трибуны Скобелев, что на петроградских улицах – волнения и отбирают трамвайные рукоятки.
Керенский: Мы требуем, чтобы вы, власть, подчинились требованиям страны и ушли с ваших мест!
24 февраля переполашивается Дума новым срочным запросом: какие меры предпринимает правительство для урегулирования продовольственного положения в Петрограде? Как пропустить такой прекрасный повод для раздирающих речей? То шёл – продовольственный вопрос вообще в России, почти академический, его можно было и покинуть. Теперь – жизненный; тут, у нас, в Петрограде!
Подан грозный запрос. Да знают лидеры кадетов, что через 2 часа на совещании Родзянки с правительством всё решится полюбовно, в самом благоприятном смысле. О нет, теперь-то и повод осветить политические аспекты и разжечь страсти!
Родичев: Мы переживаем тот двенадцатый час, после которого нет спасения! Правительство, в котором министра не отличишь от мошенника, – и все они назначены влиянием, которое мы не можем не назвать изменническим. (Слева рукоплескания: «Верно!») Это им – казнь, достойная дел, которые они совершили. Именем голодного народа мы требуем власти, достойной судеб великого народа! – призвать людей, которым вся Россия может верить!
А теперь как же обойтись без Чхеидзе? Сколько ни выступай – ведь хочется ещё рассчитаться, ещё поклевать.
Чхеидзе: Игнорирование улицы – это свойство правительства и многих из вас.
И – десятикратно подробно, с размазыванием, с обильным напоминанием, что он сам и его фракция всегда были правы, всегда это знали и предсказывали.
Какое ж разрешение продовольственного вопроса? Упразднение этого правительства и этой системы!
А наготове, рвётся, со вчерашнего дня не выступал
Керенский: Вчера мы говорили с этой трибуны, и никто в России не узнал. Я не раз формулировал и говорил о причине всех причин несчастий, которые мы переживаем. Но, господа…
отдать ему справедливость, он способен опоминаться быстрей с-д и даже к-д,
…когда мы уже вступили в период развала, катастрофы и анархии, когда разум страны гаснет, её захватывают стихии голода и ненависти, тогда я не могу повторить с этой кафедры то, что сказал депутат Родичев: настал двенадцатый час, сегодня или никогда. Остерегайтесь слов, если вы сами не хотите превратить их в дело. Слишком ярка перед нами картина гибели государства. Будьте осторожны, не трогайте этой массы, настроения которой вы не понимаете. Как мы были правы, когда говорили… –
и много о том, как были правы, когда говорили.
Только в народе спасение, и к нему мы сами должны пойти с покаянием
(как, впрочем, это известно ещё с XIX века).
Вдруг появляется на кафедре священник. Он – под свежим впечатлением, что видел сейчас на улицах. Громадная масса залила всю Знаменскую площадь, весь Невский и все прилегающие улицы, и – совершенно неожиданно: проходящие полки и казаков провожают криками «ура!». Один из конных полицейских ударил было женщину нагайкой, но казаки тотчас вступились и прогнали полицию. (Слева – продолжительные рукоплескания, «Браво!» Караулов: «Ура!»)