Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 3
Шрифт:
А здесь, в этом долгом, узком живописном садике под возвышенной древней зубчатой стеной – невзирая и не зная никакой революции, всё так же гуляло и на салазках каталось множество детей – с няньками, с мамками, с бабушками.
Боже, что на свете интересней и неисчерпаемей зрелища этих неопытных, беззащитных малышей под разноцветными шапочками и чепчиками, каждые полгода жизни – своё поколение. С их неумелой или уже бодрой перебежкой. С их пробуждением в мире слов и понятий. С их играми, дружбой, первыми раздорами и легкоминучими слезами. И с каждой жалобой, и с каждой радостью – беготнёй к своей охранительнице.
И какая же радость – это всё выслушивать, успокаивать, помогать и направлять.
Как раз с Бертой ещё в гимназические годы в Ростове хаживали по городскому саду, присматривались к гуляющим детям и выбирали: «Какого б ты хотела иметь?» – такая у них была игра.
И сейчас с умилением и с завистью Ксенья заглядывалась на одного, другого, пятого.
Вся жизнь её до сих пор, и всё ученье, и все развлеченья могли иметь только один смысл и одну цель. Что несомненно и уверенно, единственное на земле, она хотела – сына!
Не может быть большего счастья!
И уже – очень была пора! Двадцать два года!
И уже непонятно: зачем ещё не теперь? А через год из Москвы уедет и канет в печенежскую зыбь.
417
И опять разбудили великого князя до света. И опять сенсационным сообщением, что Михаил – тоже отрёкся. Да пришёл и сам текст отреченья его.
И Николай Николаевич мгновенно понял как весть благую и даже счастливую. Сознанием, быстро пришедшим в бодрствование, он оценил, что отречение это – благо для России (как и отречение Ники). Что Михаилу – непосильно было справиться с ответственностью короны, так лучше с самого начала и отречься.
И – полнота власти Верховного Главнокомандования освобождалась от подчинения этому ничем не отличённому мальчику.
Но: мерзостью было в отречении – передавать власть Учредительному Собранию. Какому? С чего вдруг Собрание? Зачем эти французские штучки для России?
Впрочем, это дело долгое, когда-нибудь после войны. А пока все высшие усилия народа возглавит Верховный Главнокомандующий. А существует глубокое, верное монархическое народное чувство. И оно конечно обратится к избранию царя.
И – смутно, горячо постукивало сердце предчувствием.
В новой ситуации, однако, надо было дать срочные указания Алексееву. И Николай Николаевич тотчас же послал ему. Что особо теперь повелевает всем войсковым начальникам разъяснить чинам армии и флота, что они должны спокойно ожидать изъявления воли русского народа, а пока повиноваться законным начальникам.
Это – замечательно тонко получилось, Николай Николаевич не вошёл в конфликт с правительством, не восстал прямо против этого богомерзкого Собрания – но и не поклонился ему. Изъявление воли русского народа – это да, оно конечно будет. А понимай – как хочешь.
Уж так возбудился великий князь, теперь нечего и прилегать заснуть, слишком отличное настроение! Пружинный, готовный, перебраживал морем ковров по залам дворца, – ведь его предстояло покинуть, а очень его полюбил Николай Николаевич. Всё здесь было по-восточному пышно – и какие пышные он устраивал здесь приёмы! Вот – зашёл в ботанический сад, прошёлся под пальмами. Вот – стал в зале у громадного зеркального окна – и благодарно смотрел на утренний Тифлис, прилегший к Куре под горой, такой покорный и приветливый к нему всегда.
Уже разворачивалась южная весна, невозможно поверить, что на севере – ещё в шубах.
Что на севере хотя революция и благодетельная, жданная всеми честными людьми, – но и какие-то эксцессы, волнения, на которые жаловался Алексеев. Волновал немного и Балтийский флот, что-то там расшаталось.
Пришла от Алексеева и такая отдельная телеграмма: что отрекшийся Государь (Алексеев всё ещё называл «Его Величество») предполагает пробыть в Ставке ещё несколько дней.
Вот как? И для какого дела, зачем? Непонятно.
Но – важная ориентировка. Более всего не хотелось бы сейчас – встречаться с Ники. Никак.
Но если выехать из Тифлиса не торопясь, послезавтра, да ещё три дня в пути – так вот за это время Ники и уедет.
Уехать наскоро и нельзя: на Кавказе свой обширный церемониал прощания, и надо уметь выдержать его с любовью. Надо сохранить за собой сердца Кавказа – да и сам Кавказ, некому его передать. Вполне возможно, что, по грузинскому обычаю, город даст Наместнику прощальный обед – великолепный, достойный, обильный, долгий, какой затягивается от середины дня – и в ночь.
А пока сейчас назначена была необычная аудиенция во дворце: по просьбе милого Хатисова великий князь принимал его вместе с двумя видными социал-демократами – Жордания и Рамишвили. Странная публика конечно, член императорского дома принимал социалистов! – но таковы времена.
А очень оказались симпатичные, приличные, рассудительные люди, никакие не бомбометатели. И Хатисов же с ними какой приятный, блестят проницательные чёрные глаза. Беседа сложилась сердечная. Великий князь ещё раз заверил их в своей полной лояльности новому режиму, – а Хатисов подчеркнул, что в Тифлисе не понадобилось, как в других российских городах, создавать никакого нового общественного органа с функциями правительственной власти: чистосердечное поведение великого князя устранило всякие подозрения и всякий конфликт.
О да, о да! И Николай Николаевич ещё раз заявил себя искренним приверженцем нового строя. И, как уже обещал, все должностные лица, вызывающие сомнения в их лояльном отношении к новому строю, будут уволены. А все политические – уже освобождены. А жандармские управления все упраздняются…
А каково, осведомился великий князь у социалистов, отношение рабочего класса к войне?
Те заверили, что рабочий класс желает победы над врагом.
– Я так и полагал, – горячо одобрил великий князь. – Я знаю, что вы – за защиту родины. Уеду – и надеюсь, вы тут…
А Хатисов ещё раз заверил, что широкие массы приветствуют назначение великого князя Верховным Главнокомандующим, хотя… Хотя вызывает много толкований то обстоятельство, что приказ о назначении произведен не Временным правительством, а бывшим царём, да ещё в самый момент отречения.
Увы, при изменившейся обстановке это обстоятельство действительно омрачало торжество самому великому князю тоже. Только и оставалось ответить, что назначение последовало всё же до отречения, а вслед за тем санкционировано Временным правительством, – так что и можно считать его как бы назначением Временного правительства.