Чтение онлайн

Князь говорил не торопясь, весь вдумываясь, весь вчувствуясь, поводя то к одному корреспонденту, то к другому седоватой своей головой и улыбаясь своею, как он знал, неизъяснимой улыбкой.

– Русский народ только сейчас стал перед всем миром и перед самим собою во весь свой гигантский рост. Он совершил настоящее чудо: в течение нескольких дней он снёс до конца прогнившее здание старого порядка – безо всякого междуусобия, почти без кровопролития. Он совершил и второе чудо: он сумел на второй день после своего великого переворота сорганизовать новую власть и в центре, и на местах. Скажу вам, я верю в то, что он совершит и третье чудо: донесёт свою свободу и своё единение в неприкосновенности до того великого дня, когда Учреди…

Переполненный верой, князь дрогнул голосом:

– Только эта вера и помогает нам нести наши сверхчеловеческие задачи – и не сламываться. Без дружной народной поддержки мы бы… – докончил шёпотом, – свалились.

Он должен был передышать, чтоб овладеть собой, но корреспонденты не ринулись грубо в эту паузу с вопросами. Да это всё были чуткие интеллигентные люди. Чуть звякали кофейные ложечки.

– Великая русская революция сделала нас – исполнителями воли народной. Мы в полной мере оцениваем значение тех сил страны, которые сыграли главнейшую роль в час великого переворота.

То – не был ни сам князь, ни думцы, то – были удивительные герои, солдаты запасных полков, и удивительные рабочие, которые… Экспромтом блеснуло князю, что эту беседу он может использовать для публичного обмена как бы дружеской улыбкой с Советом рабочих депутатов, улыбкой, каких немало он послал им через стол в заседаниях Контактной комиссии, – но, публичная, такая улыбка более обязывала и контрагентов. Он, кажется, нашёл очень тактичную форму:

– Всё старание наше – осуществить полноту власти, которую нам вверила народная воля в согласии с этими силами. Но мы надеемся, что и эти силы ясно понимают положение русской свободы и Временного правительства. Чтоб ответственность Временного правительства передо всем русским народом была реальной, для этого ему нужны… возможности решения и действия…

Кажется, он хорошо и уместно это выразил!

– И признаки всеобщего объединения вокруг Временного правительства являются со всех сторон России – в выражениях доверия, приветствиях, депутациях. Наша программа – уже известна стране. Основное обязательство – это созыв Учредительного Собрания в возможно кратчайший срок. Определить этот срок уже сейчас с полной точностью – само собой разумеется, нет возможности. Нет готовых образцов. Составление избирательных списков уже будет грандиозно, как всеобщая перепись. И надо обезпечить голосование на фронте, – значит, чтобы военные действия не были в полном разгаре. И надо же обезпечить абсолютную тайну голосования.

Действительно, эта проблема была тем головоломней, чем пристальней в неё всматриваться. В горячке революционных дней обещали собрать Учредительное чуть ли не в мае. Но корреспондентов не приходилось убеждать, они понимали.

– А тем временем, господа, что ж, правительство приступает к самым неотложнейшим из реформ. На первом месте здесь – отмена нетерпимых, позорных вероисповедных и национальных ограничений, – это уже готово у нас и будет опубликовано в ближайшие дни. Затем пойдёт очередь – равноправия женщин, равноправия сословий. Затем потребуется регламентация… В краткой беседе трудно исчерпать, господа, безконечный список вопросов. Но не могу не коснуться кардинальных: войны и продовольствия.

При слове «война» даже мирно-лучистые, ласковые глаза князя Львова заблестели иным огнём (оставив недописанное, корреспонденты спешили записать это):

– Вступая во власть, мы были убеждены, что свободный русский народ не преклонится перед врагом. И мы оказались правы: клич «война до победного конца» уже звучит со всех сторон. И даже те, кто при старом порядке был холоден к этой борьбе, теперь зажигаются новым огнём! Но и враг не дремлет! – он уже стягивает войска к нашему фронту и готовит новый удар.

Лица корреспондентов выражали ту же мужественную решимость. Когд'a знала Россия такое душевное единение между председателем правительства и прессой!

– Внутренние отношения в армии уже обновляются в духе права и справедливости. Что же касается продовольствия, – тут князь тяжко вздохнул, – то нам досталось от старого порядка тяжёлое наследство. Вся надежда – на готовность земледельческого населения продавать и даже жертвовать хлеб для нужд свободной России. Я верю, – он поднял глаза выше своих собеседников на подпотолочную лепку, – что великая крестьянская сила выручит Россию из беды. И, несмотря на все опасности, я – бодро смотрю в будущее. Я – верю в жизненные силы и мудрость нашего великого народа. Я верю в его великое сердце, этот первоисточник правды и истины.

Так эффектно он кончил, так полно выразил себя, что уже мелкие вопросы неудобно было и задавать. Его благодарили, беседа кончилась.

Князь позвал Щепкина, чтоб углубиться в министерство внутренних дел. Тут было множество вопросов назначения, увольнения, кредитования, распределения. Однако пришли и доложили, что очень настаивает на приёме у князя некая депутация с Западного фронта.

С Северного уже побывало их несколько, с Западного – ещё не успевали приезжать. Досадно было отрываться, но и…

– А сколько их человек? – спросил князь.

Да не больше дюжины.

Обычно депутации принимались в ротонде или в Квадратном зале, отделанном в помпейском стиле.

– А вы заведите их прямо сюда, – предложил князь.

И, два штатских человека, они со Щепкиным встали, вышли на середину кабинета навстречу депутации, выровнялись.

Те входили, без шинелей, но с покрытыми головами, постукивая сапогами, бренча оружием и шпорами, почти все с Георгиевскими крестами, кто и по два. Выстроились в две шеренги, лицом к князю, три офицера – в первой шеренге. И самый младший из них – подпоручик, с очень свободной речью, произнёс звонкое приветствие правительству, в обычных словах.

Князь ответил, как всегда благожелательно, но кратко, по усталости. И у него тоже слова были все повторные: что правительство служит народу, а народ надеется на армию, которая и должна привести к победе.

Единственная необычность, может быть, была именно в том, что приём происходил в кабинете и оттого не стягивалось никого со стороны – послушать и посмотреть. Только и стояли вдвоём князь со Щепкиным против малой депутации, в торжественном, но закрытом кабинете.

И от этой ли ощутимой отъединённости, или такое намерение и было у делегации, – вдруг выступил старший из офицеров – донской казачий, с двумя звёздами при двух просветах, ещё совсем молодой, литой, и усы литые чёрные, черноглазый, с приятной мягкостью, скрывающей лихость, – сделал шаг из строя вперёд, молниеносно отсек князю честь, доложился:

– Войсковой старшина Ведерников! – и уже тише, но не от своей скрываясь делегации, ей-то слышно каждое слово, и лицом не продрогнул ни один унтер, ни солдат, не удивился ни слову произнесенному: – Ваше сиятельство! Мы наслышаны, что у вас в Петрограде – как бы две власти. Что вашему правительству мешают разные самочинные организации, суются не в свои дела. Вы, – он не смел улыбнуться в строевой позе, но всё смазливое лицо его просилось к весёлой улыбке, и даже можно было понять, что это – улыбка сговора и уверенности: – Вы – только прикажите нам! мы – вас освободим от них враз, ваше сиятельство!