Чтение онлайн

Десять минут, много не разгонишься. За ним меняются Сакер, Бройдо, и всё одно и то же.

Ихних – в зале большинство, победа их предательства им обезпечена. Но надо было показать наши зубы. Ленин говорит: не уставать показывать.

А Церетели уверенно выходит завершать. Ещё 53 записавшихся, и он хотел бы, чтоб они выступили. Но теперь горячее время, с часу на час требуются действия.

– Социалистов в стране ещё мало. И крестьяне, и часть солдат, и даже некоторые рабочие идут за буржуазией.

– Рабочие – нет!!

– И если бы сейчас Советы захватили полноту власти – им пришлось бы удерживать её мерами насилия против большинства населения.

Тут Зиновьев дал сигнал – и большевики устроили ему хороший шум.

Церетели после него:

– Так ведь и Ленин говорит, что крестьянство – мелкобуржуазная масса. И если б мы сейчас устроили диктатуру меньшинства – мы бы зажгли гражданскую войну и только отодвинули социализм. Придёт время – буржуазия отстанет от нашей платформы, и тогда мы её сбросим…

Всё-таки пообещал пересмотр тайных договоров. Проголосовали. Наших – 122, остальные две тысячи – входить в правительство.

От первой встречи на студенческой вечеринке Саню как наполнило горячим воздухом и взносило, отрывало от земли. И это сохранялось в нём весь дневной перерыв, пока они не вместе, и даже ночью сохранялось – не снами, а блаженным бытием сквозь сон, будто и во сне он оставался со всех сторон объят солнечным светом.

Но и спал он мало.

И спать не надо.

Скорей дожить до вечера.

Странное состояние: насквозь возносящей чистоты – и лишь порой огрузняющей взмученности.

От поддерживаемой её руки разливалась по телу предельная полнота, кажется: выше – и немыслимо ничто.

Саня приехал с фронта мрачный, от гибнущей армии. И по пути повидал. В Москве остановился у своего университетского однокашника, ныне разумно окончившего университет (а Саня всё упустил) и служащего прапорщиком в запасном пехотном полку в Спасских казармах. И тот рассказывал своё развальное – а Саня вдруг отодвинулся или всплыл, будто это всё уже и не касалось его. А вместе с Ксеньей, от частого звонкого смеха её через перловые зубы, – мог хохотать, как уже давно разучился.

И когда «люблю» ещё не было сказано, а всё пело и подтверждало, что: и она! и она!

Как будто они давно-давно знакомы. Как будто – что-то большее, чем они просто потянулись бы друг ко другу от первой встречи, – нет, они узнали друг друга через какой-то высокий далёкий верх.

Вот и исполнилось, как говорил Краев: знать ту женщину, к которой ты должен вернуться с войны.

Перебывали и в Большом не раз, всё на балете, Гельцер, и в Малом, и в Художественном, и в кинематографах, Вера Холодная, и просто бродили, бродили по Москве, – Ксенья любила всю Москву наизусть.

Бродили, переполненно счастливые. Рядом с быстрой подвижностью её взгляда, смеха и перемен – Саня открывал себя мешковатым, непоспешным и отставшим от тех новых авторов, которых она читала, а он и не слышал, – но и это непоспеванье было ему сладко, у места. И что же именно где смешно – она находила прежде него, а он уже вдогон.

Сегодня одиннадцатый вечер они были вместе. А вот уже и пять суток с того, как, опустясь от Большого Каменного ко Всехсвятскому, при рассеянной белости от заоблачной луны, Саня вдруг всплеском, не готовясь, повернул её к себе за плечи и выдохнул: «Я теперь жить без вас не могу! выходите за меня замуж!»

Ярче, привлекательней, пленительней этой девушки он никогда не встречал – и даже удивительно было, что это открылось только ему, а не все сразу видят это несомненное её превосходство. (И хорошо, что не успели разглядеть до него!)

Странно? – но они всё ещё говорили друг другу «вы». Не могли переступить – или даже не хотелось? Теперь уже уверенность, что «ты» ещё будет, и будет, и будет, – а вот в этом последнем порхающем «вы» сохранялось безутратное изящество.

Ксаночка – да! была согласна! была вседушевно согласна выходить за него замуж, и глаза её сияли счастьем, как будто всё это уже случилось, – однако: что скажет крутой отец? Если он запретит, если он заградит, поднявшись в свой гневный рост? – тогда…? – она не смеет.

Уже вся в московской эмансипации, и посмеиваясь над печенежными нравами кубанских экономистов, и в веренице театров, и с тайными от отца балетными упражнениями, – против папиной воли она не смеет… Если он проклянёт? – нет…

Для отца – неравное, невидное замужество? Не так хотел бы выдать?

Но даже если взгневится сначала – то потом? Сердце у него отходчивое и на самом деле доброе, хотя бывает страшен, когда раскричится. Будет уговаривать не только Ксенья сама, но ещё поможет её старшая невестка Ирина, будем уговаривать до того, чтоб хоть на колени стать, – сдвинем.

Но это всё – невозможно в письмах. Для этого надо ехать Ксенье домой. А это – только в конце июня, после курсов. И в июле всё решится.

И тогда?..

– И тогда: я ведь не могу просить второй отпуск. Вы приедете ко мне – прямо в бригаду, на фронт? Если мы будем стоять всё так же в неподвижности, то в наш фольварк Узмошье. И отец Северьян повенчает нас.

Так мечталось.

А Саня-то остался без матери ещё в детстве. А отцу, во второй семье, большого и дела в том нет.

Не говорил, но мысль была: надо нам спешить, пока не слягут ещё новые головы, может и моя. Не покидало Саню предчувствие своего недолгого века.

– А карточка у вас есть для папы хорошая? Снимитесь ещё раз!

Но и в том, что свадьба откладывалась, – тоже есть своё наслаждение. Сердцу – непереносимо было бы: вот прямо сейчас? уже без преграды?..

Пусть, пусть ещё поноет в груди.

Благодарность к ней, что она – есть. Что она – вообще нашлась.

Даже страшно: кольцом рук – раздавить её?

Нет, она – орешек, кубанская порода.

А – после войны? Сане бы кончать ещё два года в университете – а Ксенья через год уже и кончит, с Москвой расстанется. Нескладно.

Проходили как-то у Никитских ворот – вспомнил Саня замечательного старика, Павла Ивановича.

С его загадками.

Что он сейчас? Жив ли?

Он тогда как благословил их с Котей идти в армию. И теперь вот, первый раз вернувшись в Москву, – как же его не повидать? Очень захотелось.

– Ксаночка! Живёт в Москве один чудесный мудрый старик, сейчас я вам о нём расскажу. Давайте-ка мы его в этих днях разыщем – да сходим к нему?

Пока – здесь, пока вместе, вся Москва – наша.