Красное колесо. Узел III Март Семнадцатого - 1
Шрифт:
Но и тут же, ещё не дойдя до своего этажа: а может обманула привратницу? Другими ключами заперлась изнутри – и…?
Поспешил последний пролёт.
Вступил – как вор в пустую чужую квартиру? или как родственник во склеп? Было это в нём самом внутри – или веяло в воздухе могильностью?
Не раздеваясь – сразу скорей вперёд!
В столовую. Пуста.
К тому месту, где прошлый раз выставлялась её записка. Стояла та же рамка, с фотографией – Алина в широкополой шляпе, с гордо поднятой головой, красивая, счастливая. Но записки никакой не было.
А лежали тут – большие портновские ножницы, растворенные до предела.
Посмотрел записку на буфете, по другим местам, – не видно.
И – быстрей в спальню!
Нет! Постель ровненько застелена. Не помята. О, как облегчилось! Именно навзничь представлял.
И вся спальня – в порядке. Не как осенью, не бегство. Невольно глазами по полу: нет ли скомканных бумажек, как тогда? Нету. Смотрел, искал ещё – на комоде, на туалетном столике.
И увидел: к середине туалетного зеркала прислонённые, подпёртые пудреницей – стояли ножницы для ногтей. Так же – с раскинутыми до предела полотенками – кажется, до боли самим себе, и даже концы их искривились. Нет, это они, искривлённые, были жалами направлены на смотрящего – уколом!
Теперь и на комоде, на кружевной дорожке увидел ещё ножницы – и так же распахнутые до предела!
Это уже не могло быть случайностью? На туалете слишком нарочито стояли.
Скорее дальше, в свой кабинет. Письменный стол Георгия чист, пустынен, как всегда в его отлучку, постоянные предметы – просторным полуовалом. И только в центре стола, посередине пустого пространства – большие ножницы его для обрезки карт – распластанные, с раскинутыми до предела остриями.
Нет, это не случайность. Но что это значить могло?
Первая мысль толкалась сама, не найденная, вбежавшая: всё-таки – предупреждение о самоубийстве. Кончу с собой!
Почему такая мысль? Ничего, кроме острых концов, скорее глаза выкалывающих, тут не было от самоубийства. А – пришла.
Обходил – всё. И повсюду находил ещё и ещё, и в кухне на столе, и в передней на подзеркальнике – до восьми ножниц, все ножницы, какие в доме были! – и все одинаково: с отчаяния раскинутыми остриями!
Какой-то грозный намёк, если и не о смерти.
Уже Георгий не облегчён был, что Алины нет дома, а находил этот оборот хуже. Что-то с ней… Что-то она… Уж лучше была бы здесь. Уж лучше выплескивала бы ему в лицо.
А может быть: как знак их расхождения? Вот, как эти полотенки, раньше сходившиеся, теперь разбросаны до предела – так, мол, теперь и мы разошлись, сколько достать в разные стороны, и обручальные кольца наши разбросаны – и кончено?
И на миг махнуло как тёплым хвостиком.
Бродил бессмысленно, беспомощно по комнатам, так и не сняв шинели и шашки.
Одни, другие ножницы свёл.
Потом – опять развёл. Пусть как она оставила.
Нет, жутче: это скорее было похоже, что она тронулась умом. До такого, да ещё стоймя приставлять, не додумаешься в здравомыслии.
Алина – помутилась в уме?
Боже, как сердце сжато! Как безысходно. Как – сделать ничего нельзя.
И так разрывающе её жаль! И это – он её довёл.
Нужно – догонять её, образумливать, успокаивать. Но – куда? Но где?
Хоть что-нибудь было бы от неё! Самое дурное, но – письмо!
Нич-чего.
Только тут сообразил: а Сусанна же есть! Да не у неё ли Алина?
Не заперев двери, побежал по лестнице к телефону.
Но одумался: ещё нет восьми утра, невозможно тревожить так рано. По крайней мере – с половины девятого.
Вернулся. Разделся.
Ходил потерянный.
Квартира – как пустыня. И такой мрак.
Неужели тронулась разумом?
Как всё ноет и болит внутри. О, лучше б она была здесь!
Ничего не мог – себя, для себя, найти, найтись.
В половине девятого тоже подумал, что ещё рано.
С бесчетверти.
А когда пошёл телефонировать без четверти – ответили: Сусанна Иосифовна ушла, будет дома часам к четырём.
Упустил!
И теперь целый день – безвестности, непонимания, тоски…
72
Да, Воронцов-Вельяминов ещё недавно был студентом университета – но ещё недавней он кончил сокращённые курсы при Пажеском корпусе и получил офицерское звание. Да, он прекрасно слышал зов общества – но он же был и офицер воюющей России. Сердце его эти дни разрывалось – но и нельзя ж допускать бунт в столице, да во время войны! Между собой молодые офицеры бранили чучело Хабалова: тряпка, допустил в городе хаос. Но вот и тронуло армию: вчера – павловцы, сегодня, сейчас, в коридоре – стояли они с Лашкевичем перед бунтарским строем. И Вельяминов догадался – и благовидно отпросясь – и через две ступеньки на третью – и по снежным кочкам бегом – ворвался в батальонную канцелярию – и мимо всех уставов требовал видеть полковника Висковского – бунт в батальоне!!! Учебная команда отказывается подчиняться!
Ну – так ли? Ну, может ли быть? Ну, пока доложили.
И совсем-совсем не сразу вышел рыхлый белотелый полковник Висковский, из тех, кто и долгую службу пройдя, как-то минует испытания железом, а лишь удобно возвышается в чинах. Прежде – в прелестной Варшаве, теперь в Петрограде.
Ну, так ли? Эти нетерпеливые молодые люди не знают, что первые офицерские качества – осмотрительность и хладнокровие. Как это может быть, чтобы солдаты гвардейского полка – и отказались подчиняться? Это – событие невозможное.
Но это – так! Но минуты текли! Но капитан Лашкевич там стоял пружинно перед строем – и тем более ничего придумать не мог! Помощь, помощь нужна скорей, туда!
А полковник погрузился в размышление: какая же служебная неприятность.
И прапорщик осмелился ещё что-то выпыхнуть, не слыша своих слов. И полковник всё-таки подвинулся.
К телефону. Просил соединить с градоначальством.
Что за чушь? Под рукою целый батальон, зачем градоначальство?!
– Это полковник Висковский, командир лейб-гвардии Волынского запасного…
(Это же всё протолкнуть надо!)
– …Могу ли я попросить генерала Хабалова?
А тот, оказывается, ещё не приезжал с квартиры. А что случилось?
И как ответить? И можно ли так верить прапорщику?
– А тут… вот… – тянул полковник, – я должен направить учебную команду в наряд по улицам, а она…
Тут послышались близкие выстрелы, пачкой. Вбежал прапорщик Колоколов – и сорванно, дико:
– Господин полковник! Капитан Лашкевич убит! Команда взбунтовалась!
И полковник – оцепенел. Теперь – несомненно что-то случилось. Но как это повторить в телефон начальству? Ах, какое расстройство.