Красное колесо. Узел III Март Семнадцатого - 1
Шрифт:
– Молодец!
А самому – тяга, нудь: теперь Кирпичникову и поручил Лашкевич наблюдать за дозорами.
Ну, голова служивая, всё на тебя!
Пошёл сам между дозорами по площади. И вежливо, и без надежды просил публику разойтись.
– А ты что? – вылупливались рабочие. – Мы тебе не мешаем. Мы же тебя не просим уйти.
И ничего не скажешь.
А ещё велел Лашкевич передать всем дозорам, чтобы по звуку рожка бежали к Северной гостинице. Кирпичников, толкаясь по площади, передавал унтерам и ефрейторам, кого видел. А какому из них, ещё смерясь (не своя же рота), добавлял:
– Только не очень торопитесь.
За это – не повесят. Кто и донесёт – ещё не докажешь.
Опасался Тимофей этого хужего момента, когда созовут по рожку и прикажут стрелять из пулемётов – вот тогда что делать?
Лашкевич сказал: сам пойдёт с Кирпичниковым и с одним дозором и покажет, как разгонять.
Пошли. Первого же попавшегося штабс-капитан поддал кулаком и ногой – тот, правда, сразу убежал. И другие вблизи стали растекаться.
А барышня стоит гордо – мол, её не тронешь.
– Уходите скорее прочь! – скомандовал Лашкевич.
Стоит, не шевельнётся:
– Торопиться мне некуда. А вы будьте повежливей.
Вот – что с такой делать? А их – все тут такие.
Но штабс-капитан длинной рукой схватил и её за шиворот и начал истрёпывать. После этого она сразу ушла. А он застил, что Кирпичников – в стороне, мнётся:
– Вы что, не хотите присутствовать? Такой добрый? А как же иначе порядок навести?
Стоит другая барышня. Лашкевич ей:
– Уходите с площади сейчас!
Стоит.
Тогда рядовому Березенскому:
– А ну-ка, прикладом её подправь!
Березенский подступил, замялся:
– Барышня, будьте добры, уходите скорей. А то мне…
Кирпичников отстал, в толпе перешёл к другому дозору:
– Ну что, ребята? Настаёт гроза, цельная беда. Что будем делать?
Те:
– Да… Верно, беда… Так и так погибать.
Никто ничего да знает, никто ничего не решается. И подкрепил их Тимофей:
– Прикажут стрелять – не стрелять нельзя. А бейте вверх.
Перешёл к третьему дозору:
– Мало нас учили-били. Думайте больше.
Понял и Лашкевич, что дозорами не разгонишь. Приказал выводить роту из подвала, строить от Северной гостиницы и к памятнику. Горнисту – сигнал.
Вывели. И перед строем разъяснил, золотоочкастый:
– Здесь перед вами – те негодяи, кто бунтует на немецкие деньги, когда идёт война. Пойдёте на них – с винтовками наперевес. Нужно – и бить прикладами, нужно – и колоть. А понадобится – будет команда и стрелять!
Назначал команды по разным местам площади.
Прапорщику Воронцову-Вельяминову приказал пойти с отделением стать против Гончарной и там рассеивать. И Кирпичникова – с ними.
Вельяминов выстроил свою дюжину поперёк Гончарной – а та вся запружена людьми, напёрли с Невской стороны. Скомандовал сигнальщику играть сигналы.
Один.
Два.
Три.
А люди, видно, не понимают, к чему такое рожок, или делают вид – но не расходятся.
А военная машина – неотклонная, раз рожок – значит стрелять. Скомандовал прапорщик:
– Прямо по толпе! – шеренгою!… – предупреждаю – раз! два! три!…
Не расходятся.
– …Четыре!… До семи. Пять!… Шесть!…
Не расходятся.
– Пли!
И – залп!
И с верхних этажей посыпалась извёстка. Толпа шарахнулась, раздалась – но не видно, чтоб единого ранило, не то что убило.
Значит, все били вверх. Молодцы.
А в толпе стали подсмеиваться. И прапорщик рассердился:
– Лучше цельтесь! В ноги! Шеренгою – раз! два! три! – пли!!
Опять залп. Опять колебнулась толпа, разбежалась.
А – ни убитых, ни раненых.
Прапорщик:
– Да вы стрелять не умеете! Зачем волнуетесь? Стреляйте спокойно.
Приказал ефрейтору:
– А ну, стреляй вон в того!
Ефрейтор дал три выстрела, третьим сшиб фонарь. А тот – скрылся во двор.
Тогда Вельяминов уже так рассердился – сам схватил у ефрейтора винтовку и стал стрелять. По тем, кто к парадному жался, к воротам, – на середине улицы уже людей не осталось.
И ранил барышню. Та села на тумбу и плачет, держится выше колена.
А на Вельяминова – вот тебе, ниоткуда – накатил генерал! Важный, с белыми толстыми усами:
– Прапорщик! Что же вы смотрите! Женщина ранена, надо оказать помощь!
Кто генерал, откуда, – а что прапорщику делать? Своим пальтом генеральским заслонил, прекратил всякую пальбу. Пошёл к барышне, расспросил, вызвал отсюда двоих солдат, вызвал свой автомобиль – посадили её, увезли. И генерала.
А толпа опять стала собираться, наседать и смеяться.
Вельяминов сказал:
– Питают доверие к докторам. Знают, что их вылечат.
Сел на тумбу и стал из винтовки целиться. И отделению скомандовал – залп! (Кирпичников – без винтовки, и ни при чём).
Дали залп!
Толпа – опять вся разбежалась по подворотням.
Но на снегу остались тела. Кто и шевелится.
Угодили всё-таки…
Вот и дошутились. Вот и война. На городской улице.
Больше толпа не собиралась, не напирала.
А Тимофею мутно. Ох, мутно!
Приехала скорая помощь и забирала раненых. Им помогали, и оттуда на солдат кричали. Но сюда не пёрли.
А солдаты стояли поперёк Гончарной, ружья к ноге. Никто больше не напирал. Но в подворотнях толпились, затаились.
Кирпичников всё был позади, теперь подошёл к офицеру:
– Ваше благородие, вы озябли. Пойдите в гостиницу погрейтесь. А я за вас тут побуду и докажу.
И Вельяминов тряхнулся, самому легче:
– Правда, побудь.
И пошёл быстро. А Кирпичников послал за ним солдата – проследить, войдёт ли в гостиницу. Как воротился солдат и доложил – Тимофей махнул публике: