Чтение онлайн

А как с земледелием?..

Но уже было к девяти часам, а пленум Совета собрали в восемь, и он там душился уже час. Ехать, ехать!

Встали, расходились. Гиммер, истомившийся от молчания, столкнулся с крупным Владимиром Львовым и на его оптимизм, что всё теперь спасено, ответил ядовито:

– А помните, мы с вами 2 марта создавали вот этот самый кабинет? Сегодня 2 мая – и мы создаём коалиционный. А ещё через два месяца наступит 2 июля – и ещё новый кабинет будет создавать знаете кто? Ленин.

Львов гулко захохотал.

А Гиммер вовсе не шутил. (И допускал такую возможность, что Ленин возьмёт его в свой кабинет – за проницательность, ум и верное направление.)

Пришёл Георгий обедать – Алина, ничего не объясняя, молча, положила перед ним на стол большой лист, начисто переписанный ею, однако нервным почерком, красивые размашистые взмёты и хвосты её букв были как бы повреждены.

Мой Обвинительный Акт.

Георгий нахмурился на лист, да он нахмуренный и пришёл. Опустился на стул и упёрся без выражения, бараноподобно, без заметного движения глаз по строкам. И так сидел, сидел, уже и голову подперев, у него бывали теперь моменты устаренного вида. Читал с усилием, иногда промаргивал.

Алина стояла и наблюдала за ним.

Потом уходила, давая ему разобраться.

Опять пришла, села у стола.

Кажется, прочёл. Тогда сказала:

– Я написала всё подробно, чтобы ты увидел себя как в зеркале. Ты там всё занят, – она поколебала в воздухе пальцами, приблизительные штрихи его сомнительной деятельности, – тебе и подумать некогда, как ты растоптал мою жизнь.

Не только не взрывался, даже ничего не возражал.

И она – сидела и молчала.

Над этим большим белым листом – как простынёй на покойнике? как над саваном? – они сидели друг против друга не как спорщики, не как противники. Как консультанты над больной?

И с надеждой, что сейчас может переломиться к лучшему, Алина ещё объясняла ему, мягко, сострадательно:

– Пойми, я всё билась, искала выход. Но все поиски… Как будто когти неизбежности, – она переждала, отдыхая горлом, чтобы не расплакаться тут же, – когти впущены в меня, и всё глубже. И уже покидают силы, я скоро совсем не смогу сопротивляться. Это я писала из последних усилий.

Пережидала горлом.

– Вот ты укоряешь, что я не воспринимаю событий внешнего мира. Да, они для меня как в дымке, ненастоящие.

Нет, он не раздражённо смотрел. Внимательно. Так странно, что как и правда – на безумную? Страшен такой взгляд на себя.

– Я должна была потерять или жизнь – но ты мне запретил… Или рассудок… И на грани этого я живу… уже полгода. – Голос её еле держал, как ломкая досочка, уходящая под ногой в воду. – И я…

Заплакала. Заплакала, лицо на локти, на скатерть. И поплакала вволю, а он всё молчал. Над листом, подперевшись.

– Я – кончена, пойми! Теперь – лечи меня! Когда женщина так больна и сама не решается, – к врачу должен идти муж. Это – ты должен теперь пойти и всё объяснить врачу. Сам иди! Если ты не пойдёшь – я оставлена на погибель.

Молчал. Как будто плохо видел. Наконец:

– И без врачей ясно, что губит тебя – безделье. И врач тебе это скажет. Нужны постоянные занятия. Кому-то быть полезной.

– Да, да! – оживилась Алина. – Я и хочу быть полезной, поверь!

– Только полезной, понимаешь, – тихо, скромно, а не – стать славной своей полезностью.

Это уже – была злая шпилька! Алина почувствовала себя сильней, ответила резче:

– Ты опять хочешь уклониться! Нет, лечи меня ты! Ты меня погубил – ты меня и вылечи.

Двумя руками подпёр голову, сидел. Сидел. И совсем тихо:

– А ведь ты – мой крест.

– Мой – кто? – не уловила, не поняла, нахмурилась.

– Мой крест, – уверенней и печальней.

– Я? – крест? – переспросила Алина с усмешкой, изумилась нелепости.

– Да. Теперь я понимаю. Крест – надо нести покорно. Но можно сознавать его.

Посмотрела на мужа, как видя его в первый раз. Распахнула глаза на эту выговоренную дичь:

– Да это ты мой крест! Это ты моя мука! Это к твоей заблудившейся душе разрывается моё сердце! – от любви! от жалости! Если б ты погрузился в мои страдания – ты бы не обрекал меня на такую жизнь! Я потому и мучаюсь, что я – с тобой!

Но тогда – надо…?

Тогда надо…?

За три дня – позавчера, вчера и сегодня – взлетел Зиновьев из эмигрантской беззвестности – да сразу в лучшие ораторы и вожди большевиков! Сперва отговаривался: «Владимир Ильич, я провалюсь, я же никогда публично не выступал». Он десять лет уже состоял членом большевицкого заграничного ЦК – вторым и единственным членом, кроме Ленина, но работа его была больше скрытая.

Однако, приехав в Петроград, они нашли здесь в большевиках одну серятину. Правда, перед ними приехала Коллонтай да ещё Каменев, и до сих пор они-то и выступали везде за большевиков. Но Каменевым Ленин был недоволен: революция нуждается в новом типе оратора, который в каждую минуту всё знает за массы, хотя б и не всё высказывал, а какой лозунг бросает – то предельно убеждённо. «Вот так научитесь держаться, Григорий. Не дайте почувствовать в голосе никакого колебания. Надо не ораторствовать, а – вбивать в сознание. И больше самых простых примеров. И старайтесь каждой фразой зацеплять слушателя или за карман, или за сердце».

В последнюю неделю апреля Зиновьев дважды выступал на большевицкой конференции, Ленин одобрил: «У вас хорошая страстность, Григорий, вы прямо кидаетесь на противника, это подойдёт».

А – всюду по Петрограду звали выступать Ленина. Но он не хотел никак! И когда позавчера уж нельзя было отказать совещанию фронтовых делегатов, – послал Зиновьева. (Да ведь спросят, почему через Германию…? – «А вы – первый и начните, вы – первый сами, дерзко вперёд!») Вечером проверил его рассказ и присутствовавших там, остался чрезвычайно доволен, вчера утром послал Зиновьева туда продолжать и вчера же вечером послал выступить на Исполнительном Комитете с программной речью, и снова хвалил.