Чтение онлайн

— Превосходный.

Овинский повернулся к инженеру:

— Как же так. Игорь Александрович? Если кольца вышли из предела, надо все-таки принимать меры…

Виктор Николаевич снова почувствовал себя неуверенно, понимая, что слишком плохо знает обстановку в депо.

— Что я могу сделать — на складе ни одного готового комплекта.

— Но у вас, наверно, станок есть?

— Да, есть у нас ДИП, только занят был.

— Чем?

Инженер без малейшей заминки ответил.

«Молодец! — подумал Овинский. — Все в голове держит. А шутка ли — такое хозяйство».

Дверь открылась от короткого толчка, и в партбюро стремительно вошел Добрынин, несколько сутулый, рыжеволосый человек среднего роста. Он держал голову вниз — свойство людей, привыкших усиленно размышлять во время ходьбы, — и потирал ветошью ладони увесистых, хватких рук. Черная от машинного масла, заправленная в брюки гимнастерка ловко и плотно облегала его чрезвычайно подвижную фигуру.

Не давая затянуться молчанию, которое установилось с его приходом, Добрынин первым ринулся в атаку:

— Прежде всего давайте решим в принципе — правильная карикатура или нет? Надо помогать Кряжеву или нет? Болтаем о развитии движения тяжеловесников, а сами палки в колеса суем.

Этот неожиданный стремительный натиск застал Овинского врасплох. Ища выручки, он посмотрел на Лихошерстнова.

— Послушай, Максим, — начальник депо тряхнул перед собой вытянутой ручищей, — газета все-таки орган парторганизации и администрации.

— Допустим. Но в принципе карикатура правильная или нет?

— В принципе, в принципе, — пробурчал Лихошерстнов. — Из-за ерунды на все депо хай поднял.

— Ерунды? Поршневые кольца ерунда? Кряжев, — ерунда?

— При чем тут Кряжев! — не выдержал, вмешался Соболь. — О вас речь. Ни с кем не советуетесь, никого не признаете.

— Я никого не признаю? Чепуха! Я признаю интересы дела, интересы депо. Как будет Кряжев по две с половиной тысячи тонн брать, если у него поршня забарахлят?

— Поршня, поршня! С такой ездой у Кряжева вся машина караул закричит.

— Значит, долой тяжеловесные поезда?

— Да поймите вы наконец, — вспыхнул инженер, — нам вот-вот на новую тягу переходить. Доведете паровозы до ручки, а их сдавать.

— Не спешите сдавать. Тепловозов еще нет.

— Знакомая песенка, слыхали — тепловозов нет, тепловозов не будет.

Зазвонил телефон. Виктор Николаевич взял трубку.

— Овинский слушает.

В трубке раздалось покашливание, и после некоторой паузы знакомый Виктору Николаевичу голос произнес:

— Здравствуйте… Тавровый говорит…

Голос этот мгновенно заставил Овинского забыть обо всем, что творилось вокруг. В голове пронеслось: Ира попросила отца позвонить, Ира ищет его, Ира хочет, чтобы он приехал…

— Лихошерстнов у вас? — спросил Тавровый.

— Да…

— Дайте его.

Виктор Николаевич механически протянул трубку.

Тавровый искал Лихошерстнова, он звонил по служебным делам. Ира тут была абсолютно ни при чем.

Овинский устало прислушивался к телефонному разговору. Трубка ревела около уха начальника депо. Считалось, что Лихой глуховат. Причем глухота его усиливалась, если речь заходила о вещах, неприятных для Петра Яковлевича.

Из трубки донеслось что-то насчет карикатуры. «Уже знает», — равнодушно отметил Овинский. С тем же равнодушием Виктор Николаевич предположил, что о карикатуре Тавровому сообщил Соболь и что звонил он ему, видимо, только что, отсюда, из партбюро.

Теперь Петр Яковлевич более активно демонстрировал свою глухоту. Хотя голос Таврового достиг высшего регистра, Петр Яковлевич то и дело переспрашивал: «Что, что?», «Как, как?»…

В трубке прозвучала фамилия Кряжева. До Овинского донеслось: «Непосредственно с вас спросят… Не увлекайтесь… Главная задача — непосредственно готовить кадры к тепловозам…»

Но Лихошерстнов добился-таки своего: Тавровый исчерпал мощь своих голосовых связок, а вместе с нею и терпение. Просипев, что на днях сам приедет в депо, заместитель начальника отделения окончил разговор.

Положив трубку, Петр Яковлевич сгреб со стола пресс-папье и долго молча крутил его.

— Как начальник депо и член партбюро, — сказал он наконец, — я считаю, что карикатуру надо снять.

— А вы тоже так считаете? — с вызовом спросил Добрынин секретаря партбюро.

В этот момент мысли Виктора Николаевича вращались вокруг своего, личного. До сих пор он надеялся, что в Крутоярске-втором ему будет легче, чем в городе. Теперь же он подумал, что, пожалуй, здесь ему придется еще труднее. Все равно он будет столь же часто вспоминать о жене и сыне; но мало того, окончательно оторвавшись от Иры, он утратил какие-то возможности воздействовать на нее и будет утрачивать их и впредь. Так, по крайней мере, казалось ему. Виктор Николаевич не хотел считаться с тем, что, и живя в городе, он оказался бессилен что-либо поправить.

На лице его проступило то особенно отчетливое выражение угрюмости, которого сам он не замечал, хотя чувствовал иногда, что люди почему-то держатся с ним очень настороженно и стараются поскорее окончить разговор.

Глянув исподлобья на Добрынина, он ответил резко:

— Да, тоже. Повисела, и хватит.

Добрынин едко усмехнулся:

— Хорошо начинаете, товарищ Овинский.

Он вышел так же стремительно, как и вошел.

— Как же его понимать — снимет или не снимет? — спросил Соболь.

— Сни-имет, — протянул начальник депо. Подумав, повторил уверенно: — Снимет.

Лихошерстнов и Овинский остались одни. Петр Яковлевич молча покрутил пресс-папье и нерешительно поднялся. Овинский понимал, что им следовало бы обстоятельно поговорить о Соболе, о Добрынине, о Кряжеве, что, в конце концов, кто, как не Лихошерстнов, должен помочь ему лучше разобраться в людях и в обстановке. Но то состояние удрученности и усталости, которое возникло у Овинского, продолжало сказываться, и Виктор Николаевич ничего не предпринимал, чтобы задержать начальника депо.