Красные Холмы
Шрифт:
Незаметно время подползло к полудню. Обед, потом вновь работа и песни. К закату ткань была почти готова. Завтра утром закончит и отнесет в замок. Сейчас же можно поесть, но почему-то не хочется. Лучше присесть на крыльцо, полюбоваться закатом и помечтать.
Она открыла дверь и вскрикнула. У входа стоял Яноро.
– Здравствуй, – сказал он. – Думал постучать, да ты пела. Прерывать не хотел. Заслушался, – он усмехнулся и добавил: – Сладкоголосая ты.
– З-зачем… постучать?
– А что, незачем? Ладно, без стука буду входить, раз позволяешь, – кажется, он ее просто дразнил, но к щекам Илонки все равно прихлынул жар.
– Нет… нельзя так… нехорошо… – бестолковое бормотание, но ничего другого в голову не лезло.
– Идем, – он протянул в ее сторону открытую ладонь. – В поле. Ты на закат посмотришь, а я птиц послушаю. И тебя.
Казалось, Яноро не сомневался, что она пойдет с ним. И правильно не сомневался. Разве осмелится она перечить темноволосой мечте?
Илонка молча подошла и вложила свою руку в его. Кое-кто из возвращавшихся с виноградников крестьян косился в их сторону, ну и ладно. Пропади пропадом все сплетники, когда она так счастлива, что хочется летать!
Илонка подсказывала Яноро дорогу, но он и сам неплохо ее чувствовал. Лишь несколько раз споткнулся.
Поле. Красным золотом волновалась рожь, полыхал порыжевший солнечный диск, чирикали птахи, с отдаленных лугов доносился гул пастушьего рожка и коровье мычание. Где-то поодаль крестьяне затянули песню. Влажное тепло, исходящее от земли, спорило с посвежевшим к вечеру воздухом. Руки Яноро сомкнулись на талии Илонки, увлекли в высокие колосья, его лицо зарылось в ее волосы. А она пошевелиться не могла от незнакомой истомы.
– Скажи, ведь у тебя нет дружка? – спросил он.
Она замотала головой, потом поняла, как это глупо, и прошептала:
– Нет...
– Теперь есть. Теперь моей будешь.
Снова эта власть в голосе. В пору бы возмутиться, а ей хочется смеяться и целовать, и любить… Да что же это такое?! Неужели и она – даже она! – может быть "чьей-то"?
Он гладил ее по лицу, целовал губы, потом его рука сползла на ее грудь, попыталась справиться с завязками и...
– Нет! – крикнула Илонка и отстранилась. – Если так, ищи себе другую девку, посговорчивее!
Какой бы она ни была, но гулящей не станет. Или все-таки станет? Для кого себя хранить-то? А что если сейчас Яноро послушает ее и уйдет?
Он не ушел. Рассмеялся и сказал:
– Вот значит как? Ну и леший с тобой! Придется тогда на тебе жениться.
Она решила, что ослышалась, потому переспросила:
– Что?
– Женюсь, говорю, – он помолчал и спросил: – Или ты против?
В словах Яноро ей почудились нотки неуверенности и затаенная надежда. Он что, боится отказа? Но Илонка не может и не хочет отказывать. Только как бы завистливая нечисть не спросила с нее потом за незаслуженное счастье.
– Вот так сразу… Мы же только вчера… Ты же меня совсем не знаешь, – пролепетала Илонка. – А я тебя.
– Мне хватает того, что я узнал. А ты спрашивай, что хочешь.
– Ты… ты ведь не всегда был гончаром, да?
– Догадливая… Конечно, не всегда. Только когда ослеп, пришлось.
– А раньше?
– Людей убивал. Веришь?
Ну зачем он ее пугает? Хотел, чтобы она, не расспрашивая, замуж пошла? Наверное. А она, бестолковая, начала вопросы задавать, вот он и мстит ей за дурость.
– Не верю.
– Зря. Наемником я был. Водил отряд лучников.
Вот почему он отличается от крестьян и статью, и повадками. Вот откуда эта решительность в его голосе.
– Ну что, согласна? – спросил Яноро.
– Я… да.
Он прижал ее к себе и выдохнул:
– Хорошая моя!
Встал, потянул Илонку за собой и, обняв, закружил так, что ее ноги оторвались от земли.
– Ой да девка меня к ложу не пускает, – пел Яноро, – так я факел возьму, ее хижину спалю, а девку к себе в ложе заберу!
Илонка смеялась, Яноро хохотал. Потом снова целовал и дразнил очередной бесстыжей песенкой. Казалось, будто они одни в мире. Даже птицы умолкли и рожь затихла. Только пастушьи дудки все еще звучали вдали, подпевая жениху.
***
Вот ведь надумал, дивился Яноро, проводив Илонку. Чтобы он, да женился?! Нет, вообще-то он собирался, но "когда-нибудь потом". А тут вдруг слова взяли и слетели с губ. Если бы это была не Илонка, а другая девка, уболтал бы ее и всего делов. Певунью же обижать не хотелось. Наоборот: порадовать, защитить, приголубить. Что ли это и есть любовь?
Едва смог отпустить Илонку домой. Так бы и стоял там, в поле, лаская нежную кожу, вдыхая теплый, живой аромат, теребя шелковистые косы, прижимая к себе желанное тело.
А почему бы и впрямь не жениться? Тем более на ней – вернувшей его к жизни. Яноро счастливо засмеялся, входя в мастерскую, и не ответил, когда старший гончар проворчал из угла: "Чего развеселился? Спать давай, ночь на дворе".
***
Яноро не обманул. На следующий день пришел сватать Илонку у деда – родители-то ее уже давно к предкам ушли. Тот не отказал. Еще бы! Наверняка думал, что никогда внучку замуж не выдаст.
Такой счастливой Илонка не была давно, а может, и вообще никогда. Мир стал ярким и добрым, будто все сущее с ней вместе радовалось. На губах то и дело расцветала улыбка, а люди все сплошь казались милыми и хорошими.
Каждое утро она вставала и не могла дождаться заката, когда к ней придет суженый. Он приходил, а она любовалась им. Яноро… Прекрасный, сильный, а черные глаза так и жгут – даром, что не видят. Руки горячие, ласковые, от голоса сердце замирает. Неужели Яноро скоро станет ее мужем? Неужели и она узнает брачное ложе?
День свадьбы казался Илонке сном. Подруги нарядили ее, затем повели к жениху, а она слышала их плач, будто сквозь туман. Только увидев Яноро, очнулась. Едва сдержалась, чтобы не броситься к нему на шею, забыв и о подружках, и о гостях.
Сколько видела свадеб, а свою почти не запомнила. Горели костры, звучала музыка, доносился хохот с игрищ, их с Яноро просили петь, но все это проносилось мимо – она не отрывала глаз от суженого и слышала только его.
Вот настал долгожданный миг – жених обнял Илонку и повел к ее и деда дому: жилище Яноро еще не было достроено. По бокам и сзади шли дружки с песнями, но Илонка не разбирала слов. Она прижималась к любимому, целовала его и казалась себе самой красивой и самой счастливой на свете.