Чтение онлайн

Вдали затемнел лес. Все ближе подступал он к дороге. На много верст в любом направлении Флегонт знает в нем каждое поваленное дерево, каждый ручей, каждую болотину. Знает, какая тропа, куда и откуда ведет. Где властвуют вальяжные лесные баре — белые грибы, где хороводятся мясистые ядреные грузди или краснозадые рыжики, где можно вдосталь полакомиться и полный туес набрать пахучей сладкой малины, либо терпкой сочной брусники, иль вяжущей рот пряной черемухи — все знает Флегонт… Лес — лучшее украшение земли, ее самый пышный и дорогой наряд. Лес — щедр и добр ко всему живому, будь то зверь, насекомое или человек.

Иди смело в любую глушь. Не бойся не ведающих солнца буераков, густых, непролазных ельников, по пояс заросших травой березняков — лес не тронет тебя…

Припотел жеребец, но бежал по-прежнему ходко, размашисто. А Флегонт думал и думал. Легко скользили его мысли.

— Стой!

Поперек дороги всадник с винтовкой за плечами. Словно из-под земли вынырнул. Флегонт опустил вожжи, скомандовал «тпру», и жеребец остановился.

— В чем дело? — спросил спокойно, а сердце тоскливо сжалось, и противный змеиный холодок заскользил между лопаток.

— Поворачивай назад!

Всадник подъехал к саням, и Флегонт узнал Коротышку. Предчувствие не обмануло.

— Чего стоишь? Живо! И моли бога за меня. Послал бы Крысикова — давно бы ты лежал с продырявленной башкой. Дома скажешься больным. И пока наш отряд в Челноково, чтоб духу твоего за воротами не было. Разнесем к разэдакой матери твое святое гнездо вместе с попадьей и поповыми дочками… Поворачивай! Да жми рысью, продрог, пока тебя дождался…

Флегонт молча развернул жеребца. Коротышка скакал рядом с санями.

«Ничего страшного, — пробовал успокоить себя Флегонт. — Вернусь домой, побуду под негласным арестом. Такова, видно, божья воля. Плетью обуха не перешибешь». И разные иные успокоительные мысли выжимал из себя, а сердце все сильнее стискивало предчувствие неотвратимой беды.

— Выходит, я арестован? Но по-моему…

— Не знаю, что по-твоему. По мне бы куда спокойней, если б ты находился у господа в раю.

— Чем я вам не угодил?

— Спрашиваешь у мертвого здоровье. Или не понимаешь, на чью мельницу воду льешь? Может, разъяснить?

— Сделайте милость, — смиренно произнес Флегонт.

— Ты — самый опасный человек: не поймешь, какому богу служишь…

— Бог один.

— Теперь все в мире раскололось на две половинки — красную и белую. И бога два. Ты хочешь между двух огней — и чтобы крылышки не подпалило и лапки не припекло? Не выйдет!

— Мы не поймем друг друга. Есть такие понятия, как «вера», «убеждения», «долг».

— Намекаешь?

— Нет. Думаю…

— Думал барсук — попал на сук. Как бы и ты…

— Перестаньте грозить, я не ребенок. С вами трудно разговаривать.

— Я тебя за язык не тяну.

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Флегонт.

— Разве рогов не видишь? Гы-гы-гы!

Коротышка замурлыкал любимый мотивчик, а в голове, сменяя одна другую, возникали неотразимо притягательные картины расправы над попом. Нет, он не станет его просто расстреливать. Сначала заставит поползать на брюхе, отречься от своего бога, проклясть его, а уж потом… Свела бы их судьба полтора года назад, он вытряс бы из этого бугая душу по долькам. «Вера», «убеждения»… Коротышка люто ненавидел всех во что-то верящих, чему-то свято поклоняющихся. Да и не верил им. Вон идейный Горячев корчится, как карась на сковородке, лишь бы башку собственную уберечь, чужими руками жар загребать. Как он опять увильнул! И перед Советами чистенький, и перед мужиком добренький… Отца родного заложит, лишь бы в вожди угадать… Сам Коротышка давно не имел за душой ни убеждений, ни принципов. В прошлом, по которому он скорбел и возврата которого так жаждал, его привлекало только одно — безнаказанность. Он, не страшась, не таясь, мог насиловать, грабить, убивать, мог распоряжаться чужими судьбами, чужими жизнями, чужим телом. Сознание неограниченной власти над другим человеком было для него источником неизъяснимого наслаждения… Еще полчаса назад Коротышка и не думал расправляться с Флегонтом, хотел лишь припугнуть его и препроводить в Челноково. Но гордый норов Флегонта, достоинство, с которым он держался, распалили Коротышку, а мысли о Горячеве окончательно вывели из себя, и он воспылал желанием во что бы то ни стало сломить настырного попа, подмять его, втоптать в грязь…

Не успел Флегонт проехать и полуверсты, как сзади послышался крик:

— Не гони! Успеешь на свои поминки!

— Напрасно стараетесь. Я смерти не боюсь.

— Врешь. Никто не хочет подыхать. Даже попы. Гы-гы-гы…

— Любопытно, кем вы были прежде.

— Могу сказать. Мертвые умеют хранить тайну. Был офицером. Не каким-нибудь, «ать-два — левой». Нет. Начальник дивизионной контрразведки. Пра-шу любить и жаловать. Моя профессия — пытать, вешать, расстреливать. Что? Защекотало между лопаток? Гы-гы-гы! С сегодняшнего дня приступлю к прямым обязанностям. Начну с тебя. По тебе плакала петля еще в девятнадцатом. Теперь за старое, за новое и за сто лет наперед сочтемся. Чего развесил уши? Мать-перемать, сука длинногривая…

— Закрой поганый зев! — рыкнул в полную мощь Флегонт. Конь под Коротышкой испуганно скакнул, едва не скинув седока. — Можешь меня расстрелять, но лаять на себя не позволю!

Коротышка сорвал с плеча винтовку, лязгнул затвором.

— Не позволишь? Распротак-разэдак, в бога, в душу, в печенки-селезенки… Стой!

Флегонт остановил коня.

— Вылезай!

Спрыгнул на дорогу Коротышка, икнул, матюгнулся замысловато и спокойным, мягким голосом:

— Прошу вас, товарищ, раздевайтесь. Тулупчик и шубку хотя бы надо снять. Добрый товар, незачем пачкать.

Только теперь Флегонт до конца осознал безысходность своего положения. Мог ведь этого бандюгу стащить с коня и обезоружить. Была такая мысль, но сам же воспротивился ей. Теперь оставалось — надеяться только на чудо, но в чудеса Флегонт мало верил. Не зря, видно, попрощался с сыном, не зря всю дорогу мечтал дожить до весны, незримо для себя скорбел по земным радостям… Скидывая тулуп, Флегонт шептал:

— Господи, даруй мне христианскую кончину живота моего, скорую, безболезненную и непостыдную…

— Чего бормочешь? Становись мордой к луне и молись. Я пока покурю.

Пудовый амбарный замок с громким металлическим хрустом выплюнул дужку. Железная кованая дверь растворилась со скрипом, похожим на мяукание. Подняв над головой фонарь, Тимофей Сазонович заглянул в черноту подвала, сердито выкрикнул:

— Пахотин Евтифей! Живо выходь!

В дверном провале тут же возникла фигура Пахотина. Смоляная борода закуделена, нечесана, свисает грязными сосульками. На щеке сочащаяся сукровицей царапина. Пахотин с трудом разлепил опухшие губы, хрипло спросил:

— Чего надо?

— Не разговаривай!

Когда шли по двору, Тимофей Сазонович успел шепнуть воровской скороговоркой:

— Ни о чем не спрашивай. Молчи. Выедем за деревню — тогда… — Завидев Крысикова, подтолкнул Пахотина в плечо, заорал: — Шагай, паразит! Руки! Руки за спину.

Когда Челноково осталось позади, Тимофей Сазонович остановил лошадь. Развязал руки Пахотину.

— Я тут прихватил добрую шубу, одевай. И винтовка на твой пай припасена. Чего рот разинул? Одевайся скорей, по пути все обскажу. Надо торопиться.