Чтение онлайн

Скоро я понял: папа относится к Слепцову снисходительно. Прощает ему то, чего не прощает другим. Только раз он рассердился, когда мы переехали и Слепцов пришел нас поздравить с квартирой.

— Владей и помни Слепцова, — сказал маленький Слепцов, похлопав большого папу по плечу.

— Слепцов — это еще не вся Советская власть, — усмехнулся папа, помолчал и добавил: — Не вся, пожалуй.

— Не вся, но власть, — сказал Слепцов и пристально снизу вверх посмотрел на папу. Так смотрит учитель на провинившегося ученика.

Мама была рада квартире, как игрушке. Я тоже был рад. Гордый кораблик, растопырив крылышко паруса, смело бороздил воды мраморного моря. Один папа хмурился. С тех пор как мы переехали, он все время хмурился. Мама заглядывала папе в глаза. Я тоже заглядывал, но ничего, кроме самого себя, в черном хрусталике не видел. Папа был непроницаем. Он ведь был железным папой и умел скрывать свои чувства.

Мы готовились к празднику. Маме исполнилось тридцать два года. В день рождения ей всегда почему-то исполнялось тридцать два года.

— Мама, — спросил я однажды, — сколько тебе лет?

— Тридцать два, — ответила мама.

— А в прошлом году? — не скрывая насмешки, напомнил я.

Мама притворилась удивленной.

— Что в прошлом году? — спросила она.

— Сколько лет было?

— Тридцать два, — торжественно призналась мама. — И всегда столько будет. Запомнил?

Я запомнил. Моей маме всю жизнь было тридцать два года.

Слепцов на день рождения не пришел. Мама тревожилась. Папа хмурился.

Когда гости разошлись, зазвонил телефон. Мама сняла трубку.

— Слепцов, — шепнула она, прикрыв трубку рукою.

— Нет, — сказал папа.

— Он вышел, — сказала мама в трубку. — Что ему передать?

Мама покраснела, выслушав ответ.

— Он неприлично выругался, — сказала она.

— Негодяй! — сказал папа.

— Еще он сказал, что выбросит нас отсюда, как щенят. — Мама с тоской посмотрела вокруг: у нее отнимали игрушку.

— Если это — Слепцово, мне не жалко, — сказал папа, также посмотрев вокруг.

— Тебе и нас не жалко! — крикнула мама, обнимая меня.

— Надя! — страдая, крикнул папа.

Больше он ничего не сказал. Только дышал и разевал рот, как большая рыба.

— Ма-ма!— на всякий случай захныкал я.

— Ты что, сынок? — Мама засмеялась сквозь слезы.

Потом подошла к папе. Он стоял возле окна и смотрел в ночь.

— Прости, Миша, я сама не знаю, что говорю, — сказала мама, — но у нас дети.

Она вышла. В ванной запел кран. Мама умывалась.

Папа разделся и лег спать. Я тоже разделся и посмотрел на папу. Папа понял.

— Давай, пожалуй, — сказал он.

Я лег с папой. Пришла мама, погасила свет и молча легла рядом со мной. Она пахла морем. Потом вдруг мамы не стало. А стало море, пахнущее мамой. В море тонул кораблик. Шел ко дну гордый кораблик, сложив крылышки паруса. На мраморном берегу стоял Слепцов и протягивал капитану какую-то бумагу.

«Подпиши!» — кричал он.

«Нет», — отвечал капитан.

«Никто не узнает... »

«Нет», — отвечал капитан.

«Ты еще пожалеешь об этом!»

«Если это — Слепцово, мне не жалко!» — крикнул капитан. У капитана было папино лицо.

«Тебе и нас не жалко», — жалостно вздохнул чей-то голос. Я узнал маму, хотя ее нигде не было видно.

«Мне вас жалко», — сказал капитан и заплакал.

Я проснулся от душивших меня слез. Сквозь штору, как сыворотка, просачивался рассвет. Рядом бесшумно дышала мама. В люльке посапывала Нюрка. Папа чуть слышно всхрапывал. Мне казалось, что он всхлипывает. Но мне было легче, чем во сне.

Утром папа ушел из дому. Не на работу, он почему-то не работал, а просто так, никуда.

— Я, пожалуй, пройдусь, — сказал он маме. — Может, проедусь. Ты не волнуйся.

Мама держала подушку и не знала, что с ней делать.

— А если ОН спросит? — мама кивнула на телефон.

— Скажи, я подумаю, — сказал папа.

— Тогда он сказал, что подождет до понедельника.

— Сегодня понедельник, — сказал папа, — я подумаю.

Мама все еще держала подушку, не зная, что с ней делать. Но едва дверь захлопнулась, она засуетилась. Помогла мне одеться и сказала:

— Иди за папой. Не спускай с него глаз.

Я пошел.

— Постой, — сказала мама, — смотри, чтобы он тебя не заметил.

Чего она боялась?

В прошлом году мама купила папе зеленую шляпу. Он подержал ее, как лягушку за лапу, и не надел.

«Я в ней, как попугай, — сказал папа, — я ее, пожалуй, не надену».

«Наденешь, — сказала мама, — теперь это модно».

Сейчас шляпа служила мне поплавком, по которому я следил за папой. Мода прошла, и один папа был в зеленой шляпе.

Булочная... Аптека... Банк... Баня... Сберкасса... Парикмахерская... Церковь... Парикмахерская... Столовая... Парикмахерская... Дальше была еще одна парикмахерская. Но дальше папа не пошел. Замычала электричка, и папа остановился.

Покопался в кармане. Вынул деньги. Понянчил, не считая. Кивнул сам себе. Пошел к вокзалу.

Я видел, как он купил билет, сел в электричку. Я тоже сел, не соображая, что делаю. И только в электричке испугался. У меня не было билета. Я ехал зайцем.

Мама как-то рассказывала: «От страха у меня замерло сердце». У меня, наоборот, сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. Страх почему-то схватил меня не за сердце, а за живот. От страха у меня подвело живот.

Я вспомнил: «Труслив как заяц». И понял, почему едущих без билета зовут зайцами.

—...авль, — крикнуло радио, включившись на последнем слове.

Я посмотрел в окно. Из соседнего вагона вышел папа. Я тоже вышел.

Папа шел не оглядываясь. Потом сел в трамвай. Я тоже сел, и страх опять схватил меня за живот. У меня не было билета.

Потом мы шли по набережной. Падал желтый лист. Была осень. Упав на землю, лист сперва кружился на одной ножке, соображая, куда бежать. Потом, как акробат в цирке, пройдясь колесом, падал, обессиленный, на сырой асфальт. Я жалел его: хотел и не мог убежать.