Чтение онлайн

— Действительно, — играя желваками, сощурился Ванёк в ответ, — не припоминаю… — И, прежде чем вновь отвернуться к своим собеседникам, внешне бесстрастно добавил: — Но буду рад встретиться на ринге.

Для всех присутствующих эта фраза прозвучала не более как любезность чемпиона. И лишь ему было ясно её истинное значение: братишка понял всё…

— Самое гадкое даже не то, что ты оказался пророком, предрекая нам завтрашний бой около двух лет назад, — тихо скажет Иван пару недель спустя, после официального представления финалистов. — Самое поганое, что Лиза наверняка захочет придти поболеть, как обычно. А я не могу допустить подобной… неожиданности для неё. Про маму и вовсе молчу.

Они не спеша шли по Малой Садовой к Невскому. Медленно падал лёгкий снежок, искрясь и сверкая в огнях витрин и свете фонарей. Небольшой морозец при полном безветрии бодрил, но не холодил, позволяя набирать полные лёгкие сладковатого воздуха, слегка пьянящего своей свежестью.

— У тебя есть конкретное предложение?

— Пока нет. Утро вечера, как говорится… — Иван помедлил. — Но ты должен быть готов к тому, что бой может и не состояться.

Тут у него действительно всё похолодело внутри.

— Это как это?!

— Тебе, что, надо объяснять правила?

— Видишь ли, какая-то причина нужна даже для отказа, то есть добровольного поражения!..

— Поражения? — взметнул на него взгляд Ванёк, остановившись. — Знаешь, Владимир Кушнарёв, — не отводя глаз, всё так же негромко промолвил он, — я бы с удовольствием набил тебе морду! Так сказать, в неофициальном порядке, просто по зову сердца. И это — моё последнее тебе слово…

Уже отойдя на несколько шагов, он вдруг вновь обернулся:

— А причина есть. И вполне уважительная: смерть брата …

Однако, поединок состоялся. Одиннадцать раундов крепкой драки, которые могли бы украсить любое европейское или мировое первенство! [10]

По сути, это был бой ученика с учителем, в котором ни техника, ни мастерство ничего решить не могли. Они слишком хорошо знали друг друга — и в нападении и в обороне. Поэтому победить можно было только хитростью, коварством или… жестокостью.

Ему не пришлось даже куражиться — он и так был зол до предела! Ясно, что Ванёк рассказал всё Лизе, и, раз вышел на бой, значит, она на этот бой согласилась, вольно или невольно разделив бремя ответственности с его участниками — «мёртвым» и живым, победителем и побеждённым! Что ж, смотри, милая, как дерутся братья-покойники!

Ванёк был зол не меньше него. Однако ему требовалось разозлить его ещё больше, чтобы он попался и допустил одну-единственную ошибочку! Ну!.. Ну!.. Ну же!!!

Десять раундов классного боя… Они оба не курили, так что «дыхалки» хватило бы ещё на десять раундов. Дыхалки — да, но не терпения! Ну!.. Ну же!!!

Каких трудов стоила ему отработка этого удара! А как тяжело было сохранить его в тайне во время предыдущих боёв, когда так велик был соблазн опробовать — уже в условиях ринга! Ага! Вот! Есть!!! …

Не дожидаясь окончания счёта рефери, склонившегося над теперь уже экс-чемпионом, он выплюнул загубник и взглянул в зал. Среди сотен обращённых к нему и на него глаз и улыбок он искал лишь одно, единственное лицо — лицо той, ради которой был готов на любой подвиг, безумство или преступление. Он упрямо не оторвал взгляда от зала даже тогда, когда объявили результат поединка, и судья, чуть не насильно, поднял его руку… Лишь после того, как, следуя правилам спортивного этикета, к нему подошёл Ванёк, и они посмотрели друг другу в глаза, он вынужден был принять то, во что отказывался верить: Лизы в зале не было!..

В ту же ночь одиннадцатичасовой «Красной стрелой» их команда возвращалась в Москву. Одолжив у руководителя под свою повышенную — чемпионскую — стипендию денег (по сути — забрав последние), он приехал к концу рабочего дня к маме в поликлинику. Однако там сказали, что она уже больше недели на больничном. Значит, всё-таки надо было идти… домой.

И он медленно побрёл по 3-й линии к Среднему проспекту.

На противоположной стороне улицы, в здании школы прозвенел звонок. «Вторая смена… Ничего не меняется в подлунном мире!» — усмехнулся он, автоматически посмотрев на часы.

То была школа, которую он окончил полтора года назад. Сюда, в 32-ю, перевёлся восьмиклассник Кушнарёв (не без труда, кстати) из родимой 35-й. Просто потому, что не хотел учиться в одной с Ваньком школе. «Легко быть смелым, имея брата-боксёра!» Именно эту фразу, которую разобрал тогда только он, пробурчал поверженный Кощей.

При этом воспоминании в глазах у него потемнело, и горячая волна захлестнула, казалось, всего — с головы до пят. На какое-то мгновение позабылись даже нынешние проблемы и переживания. «Ничего, — скрипнул он зубами, и, сунув руку в карман брюк, крепко сжал кощеевский нож, — я умею ждать. Главное, чтобы кто-то не опередил!»

Во дворе он первым делом взглянул на окна. Свет горел в обеих их комнатах и у соседей тоже. Тёмным оставалось единственное окно кухни. Поправив рюкзак, по обыкновению висящий на одном плече, и вдохнув напоследок полной грудью морозного воздуха, он вошёл в подъезд.

Дверь открыла Лизавета и, даже не поздоровавшись, спокойно-безразлично произнесла (словно он только что вышел и вернулся за забытыми ключами):

— А, пришёл сыновний долг исполнить, вспомнил — второй раз за две недели — про мать? Не поздновато? — Она отступила в сторону, пропуская его в квартиру. — Уезжать собрался, не иначе. День приезда, день отъезда…

Тон оставался, как будто, ровным, но глаза… Её глаза! Во всю свою жизнь потом ни разу не встретил он человека — ни женщины, ни мужчины, — который умел бы так разговаривать глазами…

Не успел он переступить через порог и закрыть дверь, как в прихожую из комнаты, зябко кутаясь в свою старенькую шерстяную шаль, вышла мать. Лиза молча обняла её.

— Здравствуй, мама, — слабо улыбнулся он. — Вот, уезжаем сегодня. Зашёл попрощаться, а ты болеть надумала.

Мать ответила не сразу. Она довольно долго и как-то… отрешённо-грустно смотрела на него своими (ставшими вдруг похожими на Лизины!) огромными, почему-то в тот момент застывшими, немигающими глазами. Затем вздохнула и, слегка кивнув головой, тихо, но отчётливо произнесла лишь два слова:

— Прощай, сын.

После чего ласково высвободилась из объятий Лизы и вернулась обратно в комнату, плотно прикрыв за собой дверь…

Только сейчас, спустя целую жизнь и совершив в конце её, быть может, главную, неискупимую ошибку в отношении брата своего, Владимир Кушнарёв в считанные секунды понял то, чего не услышал и не разглядел тогда, в полумраке длинной кишки-прихожей.

Ванёк совсем не сгоряча сказал ему накануне про смерть брата! Они все — и он, и Лиза, и мама — всё знали и всё это время ждали! Все две недели! До последнего ждали, что он отступится, одумается, перерешит! Причём, сам.