Красный лик: мемуары и публицистика
Шрифт:
Мефистофель имеет в некоторых случаях право улыбаться. А мой милый художник, Иван Иваныч, не подзанялись ли вы теперь «центрокожей»? Сытнее!
Если можете, представьте себе Марата на посту комиссара промышленности, Робеспьера – занимающего пост торгпреда в Англии, Сен Жюста, заботившегося бы о театрах и выступавшего бы в Петербурге представителем Парижа на придворных балах с чужой женой в чужих алмазах?
Нет, революция запоздала! Она пережила себя. Это какая-то – первая старая железная дорога с паровозом Стефенсона, проданная хитрой Европой в эдакую африканскую землю, в то время как на континенте летят экспрессы «Золотая Стрела» и аэропланы бороздят воздух по всем направлениям:
– Русская революция не решила тех задач, которые силилась разрешить.
– сказал Пушкин.
Почему я должен зависеть от невежественных парней, которые называют себя совнаркомами, обманывают весь мир, пьют и торгуют тем, что не сами создали?
Разве вы не слышите вновь этого секущего лицо ветра, не слышите глухого враждебного ропота Невы и Финского залива?
Да, опять он, этот противный радостный ветер. Да, опять утверждение себя в борьбе.
За что?
Да за старые же идеалы интеллигенции, можно сказать, но за углублённые опытом. За общий строй, за свободу таланта каждого, за мирное сожительство в обновлённой нации, за добрую помощь друг другу.
За ту гордость Россией, которая всегда была, была в каждом русском, хотя и не все видели её там. За эту спаянность русских между собой, при которой оскорбительно и холодно было бы именовать друг друга «Вы».
За осознанную нацию. Россию.
И это приятно. Потому что борьба – начало всех вещей.
Потому что кроме кажимых ценностей – есть вечные ценности. Они тихи, они скромны, они зовут за собой, но зовут ласково:
– Яко же бо звёзды положением на небеси утверждены суть всю же поднебесную просвещают, тыяжде и от индиан зрятся ни срываются от скифов, землю озаряют, и морю светят, и плавающих корабли управляют – их же имена аще и гневемы множества ради, но светлой доброте их чудимся…
Так говорил св. Симеон Метафраст, и повторим за ним и мы. Ценности эти всегда, везде, и потому мы опять видим их на том же месте, среди рассеивающейся пыли, поднятой вознёй революции. И не кажется ли нам очевидным, что не буйственностью революции можно их достигнуть, не спасения блудом, а наоборот – сдержанностью, и выдержкой, и волей?
Необходимо пересмотреть тактику. Конечно, «нож и пистолет отлично действуют на индейцев, но мыло не меньше действенно, хотя и не столь эффектно», – говорил когда-то Марк Твен.
Молнии нашей русской тоски нужно влить в иные, рабочие, незаметные формы.
Пускай молнии светят, но не жгут.
Гун-Бао. 1928. 21 марта.
В минуты упадка духа
В некоторые моменты духовной тоски или, может быть, – тоски по родине, или же в моменты, в которые ясно встаёт сознание эмигрантской неудовлетворённости, безвыходности положения, когда сердце начинает стучать в грудной клетке, как запертый наглухо дикий зверь, или в те ночные часы, когда просыпаешься от какого-то великого на тебя чьего-то гнева, душной ярости, – как в жару больной тянется к лимонному питью – тогда тянется душа к чему-нибудь такому острому, что оскорбило бы её, царапало бы, но непременно только бы звало к энергии…
Три часа ночи, и ярко горит свободное электричество. Люди спят; хорошо тогда сесть за разбор бумаг.
И вот – выписки из этой оскорбительной книги: русские люди необыкновенно самодовольны и чванны: начали считать себя страной Достоевского и Толстого, и баста…
Но считают ли их такими иностранцы?
Иногда, правда, не считают; но тогда приходит на помощь тот знаменитый подарок, который оставил Александр Дюма – «развесистая клюква».
Стоит только обозвать «развесистой клюквой» те наблюдения, которые делают над русскими иностранцы, если эти наблюдения им не по сердцу, – и баста! Право на дальнейшую инертность приобретено.
А неугодно ли вам, в минуты ипохондрии, вот такие наблюдения, которые сделал над русской душой некий сэр Галахад в своей книжке «Die Russische Literatur»?
Для русских русская литература всегда была источником поучения на тему о том, как жить. А для него, этого таинственного автора, – литература эта является тоже источником, на основании которого он выводит заключения о «русской душе»…
Но какие заключения… Нет лучшего материала, чтобы поднять на дыбы русскую душу против самодовольного жёсткого Запада…
Его книга – «есть руководство, – пишет автор, – по идиотизму русской литературы»! В заострённых эксцентрических формулах бросает он вызов всем русским.
– Да, – говорит он, – русская литература проповедует идеал всечеловека, но на самом деле она заменяет его идеалом всекретинизма…
– Кто является героем русской литературы? Иванушка-дурачок, Платон Каратаев, Аким, «идиот» – князь Мышкин… И это происходит потому, что у этого народа нет ни инициативы, ни подлинной, себя сознавшей души… В 862 году этот безобразный народ (ударение на «об») призвал варягов, а в 1917 году – компанию в запломбированном вагоне…
– Лавр веет над греком, индус созерцает лотос в Ганге, и оба они привязаны к земле; у русского народа нет никакой привязанности, нет никакого прикрепления к земле… У него нет тяготения к утончённости творчества, к заострению самосознания.
– Напрасно говорят, – говорит мой ночной собеседник, – что-де «монгольское иго» повредило самостоятельности русского народа… На Востоке всюду сияет легенда о Чингисхане и нет никакой скорби об «иге»… Равным образом в песнях персидских поэтов, в розах Шираза это иго не явилось чёрным пятном…
– Возьмите Достоевского и Толстого. Разве оттуда не смотрят на вас идеалы «идиота»?
– Достоевский поучает Европу, а во время путешествия по Европе он только и видел, что рулетку… В синей дали Умбрских гор, путешествуя по Италии, он не заметил флорентийских красот, он не остановился перед Мадонной Дрезденской галереи… Вместо этой показной, прекрасной, свободной, дивной культуры – он в романах своих открыл только клинику для больных душ… Его герои грязно блудят на клеёнчатых диванах, ничего не делают, их работа – психологическое одно непотребство.