Чтение онлайн

20 апреля писатель Илья Эренбург, еврей по национальности, которым восхищался Сталин, узнал, что цензоры забраковали его антигерманскую повесть «Падение Парижа». Они выполняли указание Сталина не провоцировать немцев и не злить Гитлера. Еще через четыре дня позвонил Александр Поскребышев. «С вами хочет поговорить товарищ Сталин», – сказал он и попросил набрать личный сталинский номер. Как только его соединили, начали громко лаять собаки Эренбурга, его жене пришлось вывести их из комнаты. Сталин сказал, что ему понравилась книга. Потом поинтересовался, не намеревался ли автор обвинить в ней фашизм. Эренбург ответил, что это трудно осуществить, поскольку ему не разрешают даже пользоваться словом «фашисты».

– Продолжайте писать, – весело разрешил Сталин. – Мы с вами попытаемся протолкнуть третью часть.

Сталин продолжал любить литературу. Ему нравились хорошие книги, но он постоянно спрашивал себя: а что подумают в Берлине? Беспокоился Иосиф Виссарионович, надо сказать, напрасно. Гитлер был выше литературных нюансов и тонкостей.

Приближение войны ощущалось даже в ближайшем окружении Сталина. Запах пороха был настолько сильным, что Жданов даже предложил отменить первомайский парад. «А вдруг немцы отнесутся к нему как к провокации?» – с тревогой спрашивал он. Сталин парад не отменил, но специально поставил рядом с собой на мавзолее Деканозова, посла в Германии. Он старался показать, что между Москвой и Берлином по-прежнему теплые отношения.

4 мая вождь послал еще один сигнал Гитлеру о готовности к переговорам. Он снял Вячеслава Молотова с поста председателя Совнаркома и сам занял его место. Своим заместителем во внутреннем политбюро Сталин назначил протеже Жданова, опытного экономиста Николая Вознесенского. Это был смелый шаг, потому что Вознесенскому тогда исполнилось всего тридцать восемь лет. Он так стремительно взлетел на вершину большевистского Олимпа, что нажил себе немало врагов. Среди наиболее обиженных был Анастас Микоян. Он считал Вознесенского толковым и образованным экономистом, но не практиком, а теоретиком. Этот красивый, несомненно умный, но очень высокомерный ленинградец наивно радовался своему новому назначению. Берия и Маленков с самого начала невзлюбили технократа Вознесенского.

– Сталин продвигает учителя, чтобы преподать нам урок, – прошептал Маленков Берии.

Иосиф Виссарионович возглавил правительство и руководил страной, как это делал Ленин, через заместителей. Свою внутреннюю политику он строил на соперничестве между Берией и Маленковым, с одной стороны, и Ждановым с Вознесенским – с другой. Выход на мировую арену заставил Сталина заняться своей одеждой. Он сбросил мешковатые брюки и кавказские сапожки, стал носить хорошо отглаженные брюки, которые, к счастью, не заправлял в зашнурованные клеенчатые ботинки на шерстяной подкладке.

Наконец Сталин начал готовить своих военных к возможности войны. 5 мая он принял только одного посетителя, Андрея Жданова, который был вторым лицом в партийной иерархии, да и то разговаривал с ним всего двадцать пять минут. В шесть вечера они отправились из Маленького уголка в Большой Кремлевский дворец. Там их ждали две тысячи офицеров. Вождь вошел в зал в сопровождении Жданова, Тимошенко и Жукова.

Сталин высоко отозвался о темпах механизации Красной армии. Разгром Франции он шутливо списал на разочарование в любви: самодовольство вскружило французам головы, и они с таким пренебрежением начали относиться к своим военным, что девушки считали ниже своего достоинства выходить замуж за солдат и офицеров. Была ли немецкая армия непобедимой? – спросил он и сам же себе ответил: нет, не была. Непобедимых армий нет, но война приближается.

– Если Молотов сумеет отсрочить начало войны на два-три месяца, – сказал Сталин, – нам очень повезет.

После торжественной части состоялся большой банкет.

– Да здравствует динамичная наступательная политика Советского государства! – произнес тост вождь. – Тот же, кто этого не признает, – сурово добавил он, – враг или просто дурак.

Военные встретили эти слова с облегчением. Казалось, Сталин здраво глядел на положение дел… Но готов ли был Советский Союз к войне?

Партийные руководители пытались создать какой-то симбиоз из сталинской уверенности в своей непогрешимости и реальности, которая говорила о скором начале войны. Многие понимали всю абсурдность требования того, чтобы армия вела наступательную войну. Одновременно с этим советская пропаганда утверждала, что никаких изменений в политике государства не произошло.

– Нам нужна новая пропаганда, – заявил Андрей Жданов на Высшем Военном совете. – Между войной и миром только один шаг. Поэтому наша пропаганда не может быть мирной.

– Но мы сами сделали такую пропаганду! – возмутился Буденный. Ему пришлось долго объяснять, чем вызвана необходимость перемен.

– Мы только меняем лозунги, – утверждал Жданов.

– Что нам завтра идти в бой! – усмехнулся трусливый Маленков.

Надо отметить, что происходил этот разговор за восемнадцать дней до вторжения немецких войск.

7 мая Шуленбург, тайный противник Гитлера в вопросе войны с Советским Союзом, завтракал с российским послом в Берлине Деканозовым. Немец попытался предупредить русского коллегу об опасности, но сделал это, конечно, очень туманно и завуалированно. Они встретились трижды. «Шуленбург не предупреждал открыто, – говорил позже Молотов, – он только намекал и подталкивал нас к дипломатическим переговорам».

Деканозов рассказал о завтраке Сталину, который с каждым днем становился все более раздражительным.

– Значит, дезинформация достигла уже уровня послов, – проворчал он.

Деканозов не согласился.

– Как вы позволяете себе спорить с товарищем Сталиным? – возмутился Клим Ворошилов во время перерыва. – Он знает больше и видит дальше нас всех, вместе взятых!

10 мая Сталину донесли о донкихотовском мирном полете заместителя Гитлера, Гесса, в Шотландию. Все соратники вождя, по воспоминаниям Хрущева, бывшего в тот день в Маленьком уголке, были, естественно, убеждены, что миссия Гесса направлена против Москвы. В конце концов Сталин согласился начать подготовку к войне, но решил делать это так робко, медленно и незаметно, что результаты от нее были самые минимальные. 12 мая генсек разрешил генералам укрепить западные границы и призвать 500 тысяч резервистов, однако при этом очень боялся обидеть немцев. Когда Тимошенко доложил о разведывательных полетах немецких самолетов, Сталин задумчиво произнес:

– Не уверен, что Гитлер знает об этих полетах.

Воинственный запал генсека закончился ровно через две недели. 24 мая он отказался предпринимать дальнейшие оборонительные меры.

И вновь советскую власть охватил паралич. Сталин, конечно, никогда и ни перед кем не извинялся за свои просчеты, но косвенно все же признал ошибки, когда поблагодарил русский народ за его терпение в годы войны. Так же, как он делал это всю жизнь, вождь переложил большую часть своих промахов на других.

С каждым днем на стол Сталина ложилось все больше разведывательных донесений. Если раньше предупреждения носили как бы отвлеченный характер, то теперь даже слепому было ясно, что на западных границах должно произойти что-то ужасное. Меркулов ежедневно докладывал о тревожных сведениях Сталину, но тот хмуро отмахивался от лавины предупреждений из разных источников. 9 июня, когда Тимошенко и Жуков заговорили о множестве данных, свидетельствующих о скором нападении, Сталин бросил в них принесенные ими же бумаги и прокричал:

– А у меня другая информация!

Он язвительно высмеивал Рихарда Зорге, советского разведчика в Токио, который при помощи амурных приключений и сибаритского образа жизни собирал очень важную информацию.

– Это тот мерзавец, который описывал фабрики и бордели в Японии и заявил, что ему якобы известно: немцы нападут на нас двадцать второго июня? – презрительно сказал генсек. – И вы предлагаете, чтобы я и ему верил?