Красный сфинкс
Шрифт:
Он встретил потолок ладонями, спружинил, и его перевернуло вниз головой.
Увидев под собой макушку шлема с черным плюмажем, он только теперь испытал потрясение, осознав, наконец, что происходит. Он парил, как прежде ему доводилось парить в невесомости. Потрясение, видимо, смяло, разладило этот немыслимый, противоречащий земной природе импульс подъемной силы сверхъестественного полета, и Нортон, успев извернуться в воздухе кошкой, рухнул на четвереньки. Нога задела за доспехи, что-то грохнуло за спиной, и секунду спустя нечаянный летчик заработал удар по затылку рукоятью меча. Нортон поздравил себя с посвящением в рыцари, мельком подумал: «Бурный финиш, однако!» Привстал на руках, отшатнулся: рядом медленно колыхалось перекошенное полотнище слабого блеска, словно язык серебристого пламени, – должно быть, остатки блестящего слоя, соскользнувшего с тела при взлете…»
«Я хотел бы надеяться, – говорит один из героев романа, – что абсолютное тождество нравственных качеств нашей четверки и общества в целом не исключает возможности компромисса». – «Компромисс? – возражают ему. – То есть расскажешь о мелочах типа церебролюбительской связи, электромигрени и „черных следов“, утаив остальное? И при этом отчаянно попытаешься убедить сограждан планеты, что твоя откровенность по поводу неприятностей Дальнего Внеземелья в принципе бесполезна для общества, но была бы очень вредна для тебя самого? Полагаешь, это твое заявление даст тебе право остаться в рядах человечества? Черта с два, как сказал бы один мой приятель. И в конце концов, соблюдая свои интересы, общество непременно вернет тебя в Дальнее Внеземелье и вновь заставит барахтаться в жгучей трясине того состояния, выбраться из которого тебе в свое время стоило… сам знаешь чего… И когда ты там превратишься в объект бесконечных, неимоверно болезненных для тебя и, как потом выяснится, бессмысленных, никому не нужных экспериментов…» – «…то поймешь, наконец, – продолжает его оппонент, – что условия для обоюдочестных контактов самой природой нашего гнусного положения просто не предусмотрены. Тот самый случай, когда смирение равносильно сопротивлению».
И далее: «А если вдруг выяснится, что твоя природная сущность не адекватна биологической сущности человека? Допустим… Что тогда?…» – «Тогда мне ничего другого не останется, как предъявить обществу свои претензии по самому большому счету! – подхватил Нортон. – Ведь это оно послало меня за пределы родной планеты. Ведь это для его благополучия мне приходилось трудиться во Внеземелье, рискуя собственной головой. Вдобавок ваше Управление как общественный институт не сумело обеспечить мне космическую безопасность. Так кто же будет в конце концов виноват, если обнаружится моя биологическая неадекватность?»
Превращения продолжаются.
«…под мышками у Нортона непонятно блеснуло. В ноздрях тоже чудился металлический блеск. И во рту будто зеркальные зубы! Искаженное гневом и блеском лицо… Фрэнк невольно попятился… Потрясенный, он только теперь со всей полнотой осознал, кого расшевелил и что затронул…»
Одна из заметных общественных писательских акций Сергея Павлова – обращение «К спасателям техногенной цивилизации».
«Суровая правда заключается в том, – сказал он участникам форума „Лунная радуга“, – что все мы не мыслим себя вне постоянных контактов с литературной фантастикой, именно в этом наше с вами странное отличие от остальных сапиентных обитателей планеты. Однако читательские вкусы у нас очень разные. Тут, как говорится, кому поп… я хотел сказать, кому погремучечно-матрёшечная попфантастика (в просторечии – фантпопса), а кому фантастика без всяких поп. Последняя представляет собой литературу элитной градации – добротно сработанную сказочную фантастику (fantasy) или научную (science fiction) в профессиональном исполнении.
Что ж… Погремушки – забава детей, или взрослых особей с адекватным состоянием интеллекта; отнесемся к этому снисходительно. Сказочную фантастику обожают романтики с явно сенситивной, как правило, ориентацией чувств. Всю свою сознательную жизнь фантсенситивы и фантсенсорики испытывают неодолимое влечение к литературе про дремуче-волшебное, колдовское и необычайно чувственное. Иногда – без разбора: будь то орфический экстаз возвышенного трепета или парализующий нервы черный всплеск инфернального ужаса. И что интересно: чем больше невнятного во всем этом – тем лучше! Гипертрофированная невнятность (часто с влекущим привкусом алкалоидов мандрагоры или с вульгарным запахом чеснока) ценится на вес серебра, которым расплачивается массовый читатель за такие книжки. Расчет авторов и торговцев прост: чем больше серебра отберут они у читателей – тем меньше будет отлито серебряных пуль… Но погремушечность и гипнотическая невнятность обычно остаются за пределами той области, где обретается Научная Фантастика. Потому как НФ – это особый случай. НФ – это младшая из трех фантагенных сестер, которые какое-то время вместе пряли нити воображения для разно соображающих индивидов. Сперва отличие между сестрами было не очень заметным. Но вот пришла пора рожать и пестовать богатырей техногенной цивилизации – и эту работу-заботу судьба поручила именно младшей. НФ в кратчайший срок оправдала возложенные на нее надежды – всего за два предыдущих века. К огромному сожалению, в ХХ веке богатыри техногенной цивилизации избирательно перессорились и передрались. В результате, к исходу века маги, колдуны, волшебники и вурдалаки снова подняли головы и пытаются взять под контроль достижения ненавистной им современности…
Отныне мир стоит на развилке дорог.
Одна зовет к облакам под девизом «Знание – Сила и Жизнь». Другая ведет в глухой туман деградации.
Куда способно завести ослабевших людей исступленность шаманских камланий – знает, похоже, лишь небольшая часть душевно здорового населения. Ибо только она отчетливо понимает: без непрерывно-поступательного экстенсивного развития науки и техники поддерживать жизнь на Земле уже невозможно. А модная ныне тенденция перекрывать кислород умным людям, держать на голодном пайке изобретателей, пить кровь ученых – это значит своими руками намыливать для себя и своего потомства петлю. Может, стоит опомниться и, призывая на помощь все силы здравого смысла, попытаться во имя Жизни спасти главную драгоценность нашей планеты – техногенную цивилизацию?…
Вряд ли нужно доказывать, что одним из главных действенных средств в глобально-масштабной попытке такого спасения должны стать именно НФ-литература и НФ-кино. – (По романам Сергея Павлова сняты фильмы «Акванавты» (1979) и «Лунная радуга» (1983), – Г. П.) – Новизна идей, азарт культурного профессионализма, гордость и достоинство преданного передовому делу человека, увлекательная пропаганда знаний, – все это работает на поддержку заинтересованной в своем будущем молодежи, основного контингента спасателей техногенной цивилизации…»
Живет в Москве.
ВИКТОР ДМИТРИЕВИЧ КОЛУПАЕВ
Родился 19 сентября 1936 года в поселке Незаметном (ныне город Алдан, Якутия).
«Классе в седьмом или восьмом, вот уж и не помню точно, – вспоминал Виктор („Пространство и время для фантаста“, 1994), – я впервые обнаружил, что существуют Пространство и Время. День, ночь, год, расстояние до школы и до леса – это все я, конечно, знал и раньше. Они были обыденными, естественными и понятными. А вот то Пространство, которое само по себе, и в котором живут звезды, то Время, которое тоже само по себе, и в котором живу я и вся Вселенная… Это поразило меня в ту зимнюю ночь на всю жизнь.
Весь день падал снег, было тепло и вдруг разъяснилось и резко похолодало, но в воздухе еще чувствовалась влажность. Я шел из школы. Наш дом стоял на склоне горы, так что с улицы он выглядел одноэтажным, а в глубине двора становился двухэтажным. И мы жили в последней квартире на втором этаже, окнами на железнодорожную станцию. С того места, где я шел, открывался вид на вокзал, железнодорожные пути, забитые составами, прожекторы на стальных опорах, виадук, депо. Там внизу что-то грохотало, лязгало, гудело, переливалось огнями.
Я остановился и посмотрел чуть вверх, потом выше, а затем вообще задрал голову насколько мог. И тут я обомлел. Я не понимал, что произошло. Я вдруг увидел небо объемным. Одни звезды были ближе, другие дальше, а третьи вообще мерцали из бездонной глубины. Они были цветными: голубыми, желтыми, красноватыми, почти белыми. Какие-то странные фигуры, знаки, таинственные письмена образовывали они на небе. И небо было прекрасно, неописуемо красиво, невыразимо красиво и в то же время жутковато своей необъятностью. Я и прежде тысячи раз видел звезды, они и тогда, они всегда были красивы. Но в эту ночь в них появился какой-то скрытый и непонятный для меня смысл.
Я уже знал, что звезды – это далекие, далекие солнца. А теперь я понял, что число их бесконечно. Потрясенный, я простоял на улице часа два. И уже мороз пробрал меня до самых костей сквозь ватную телогрейку и стеганые штаны. Замерзли пальцы ног в залатанных и подшитых в два слоя катанках. Пальцы рук приходилось то сжимать в кулак, то разжимать. А я все стоял и смотрел, иногда поворачиваясь на месте, да изредка поправляя сваливавшуюся с головы шапку…»
В 1954 году поступил на радиотехнический факультет Томского политехнического института. После окончания института работал в специальном конструкторском бюро на заводе математических машин «Контур», затем в лаборатории биокибернетики (бионики). «У меня была интереснейшая работа. Например, мы в лаборатории Сибирского физико-технического института создавали аппаратуру, способную излучать сложный ультразвуковой сигнал. Известно, что дельфины общаются как раз в ультразвуковом диапазоне; и вот в командировке на Черном море мы целый месяц провели с ними. Это было огромное сооружение в гектар величиной, разбитое на вольеры, стоявшее на бетонных сваях, выходящих прямо из моря. Закрытое предприятие. Дельфинов там учили разным вещам, например, загонять рыбу в сети. Мы с ними очень сдружились. Кататься на дельфинах верхом – в буквальном смысле, сидя, как на лошади, невозможно; на нем можно только лежать. Пообщавшись с ними, ответственно заявляю: это не звери, это по-настоящему разумные существа…»